"Есть въ Европѣ такіе народы, у которыхъ каждый гражданинъ считаетъ себя чѣмъ-то въ родѣ колониста, равнодушнаго къ судьбѣ страны, въ которой онъ живетъ. Величайшіе перевороты совершаются въ его землѣ безъ его участія; онъ не знаетъ даже въ точности того, что совершилось; онъ сомнѣвается; онъ слышалъ о событіи изъ случайнаго разсказа. Болѣе того: даже участь его деревни, полицейское управленіе его улицы, судьба его церкви, его священника, нисколько не трогаютъ его; онъ думаетъ, что все это ни мало не касается его, что все это -- дѣло какого-то сильнаго иностранца, называемаго правительствомъ. Онъ пользуется всѣми этими благами, какъ арендаторъ, безъ сознанія собственности, безъ мысли о какомъ бы то ни было улучшеніи. Это равнодушіе къ самому себѣ простирается такъ далеко, что если его собственная безопасность, или безопасность его дѣтей, наконецъ нарушена, то вмѣсто того, чтобъ позаботиться удалить опасность, онъ скрещиваетъ руки и ждетъ, чтобъ весь народъ пришелъ къ нему на помощь. А между тѣмъ этотъ человѣкъ, несмотря на такое полное пожертвованіе своей свободной волей, менѣе всякаго другаго любитъ повиновеніе. Онъ подчиняется, правда, произволу чиновника, но онъ любитъ нарушать законъ, какъ побѣжденный врагъ, когда удаляется открытая сила. Такимъ образомъ, онъ постоянно колеблется между рабствомъ и своеволіемъ.
"Когда народы доходятъ до этого пункта, надо чтобъ они измѣнили свои законы и свои нравы, или чтобъ они погибли, потому что у нихъ зараженъ источникъ общественныхъ добродѣтелей: между ними находятъ еще поданныхъ, но не находятъ уже гражданъ.
"Я говорю, что подобные народы готовятся быть завоеванными. Если они не исчезаютъ со сцены міра, то это потому, что они окружены народами, имъ подобными, или еще нисшими; потому что въ ихъ груди остаемся еще неопредѣленный инстинктъ родины, какое-то неосмысленное чувство гордости къ ея имени, какое-то темное воспоминаніе о ея прошлой славѣ, которое, не привязываясь въ точности ни къ чему, оказывается достаточнымъ, чтобъ въ случаѣ нужды возбудить въ нихъ стремленіе къ охраненію родины."
Изъ этого отрывка видно, какъ высоко цѣнитъ Токвилль мѣстное самоуправленіе. Оно одно, по его мнѣнію, заключаетъ въ себѣ существенные признаки народной жизни; гдѣ его нѣтъ, гдѣ механическая, однообразная государственная оболочка охватила всѣ члены народнаго организма, гдѣ всѣ соціальныя отправленія подведены подъ униформу и сданы на руки правительству, тамъ не существуетъ народной жизни. Такова основная идея Токвилля, проходящая у него по всему изслѣдованію и служащая точкою отправленія для дальнѣйшихъ его выводовъ. Токвилль полагаетъ, что демократія, будучи но природѣ своей обоюдуострымъ мечомъ, только въ томъ случаѣ можетъ создать благо человѣчества, если составляющее сущность ея равенство соединено съ высокимъ развитіемъ политической свободы. Обратное явленіе Токвилль считаетъ самой опасной политической комбинаціей. Равенство безъ свободы, по его мнѣнію, есть вѣрный путь къ деспотизму. "Когда я разсматриваю -- говоритъ Токвилль -- то положеніе, къ которому пришли уже многіе европейскіе народы и къ которому стремятся другіе, мнѣ кажется, что между ними скоро не будетъ мѣста ни для чего иного, кромѣ демократической свободы или тиранніи древнихъ цезарей". Эти слова, заканчивающія первый томъ "Демократіи", служатъ высшимъ выводомъ его изслѣдованія.
Что касается до втораго тома "Демократіи въ Америкѣ" Токвилля, изданнаго черезъ пять лѣтъ послѣ перваго, то о немъ намъ приходится сказать очень немного. По нашему мнѣнію, раздѣляемому, впрочемъ, многими изъ поклонниковъ Токвилля, этотъ второй томъ несравненно слабѣе предъидущаго. Онъ написанъ прекрасно, онъ свидѣтельствуетъ о необыкновенной изворотливости ума автора, но въ немъ нѣтъ того широкаго, всеобъемлющаго взгляда, который составляетъ лучшее достоинство первой половины труда Токвилля. Кажется., что съ измельченіемъ предмета изслѣдованія, измельчился и умъ автора. Если первый томъ поражаетъ насъ обширностью взглядовъ, величіемъ и значеніемъ предпоставленной задачи, то второй томъ съ перваго раза поражаетъ своею безплодностью. Въ немъ есть главы, о которыхъ рѣшительно нельзя сказать, для чего онѣ написаны? Какую цѣль имѣлъ авторъ, вдаваясь въ самыя скрупулёзныя изслѣдованія, напримѣръ о томъ, почему въ демократическихъ обществахъ обращеніе господъ съ слугами не таково, какъ въ аристократическихъ? Токвилль приписывалъ неуспѣхъ втораго тома неразвитости публики, для которой область чистаго умозрѣнія представляла мало привлекательнаго; но намъ кажется, что справедливѣе было бы видѣть причину неуспѣха въ недостаткахъ самой книги. Лучшія главы перваго тома "Демократіи", составившія литературную славу Токвилля, также принадлежатъ къ области отвлеченныхъ умозрѣній; но здѣсь умозрѣніе отправляется отъ факта, имѣющаго несомнѣнное значеніе, и не отрывается отъ почвы дѣйствительности, между тѣмъ, какъ второй томъ представляетъ рядъ философскихъ изслѣдованій, неимѣющихъ ни опредѣленной цѣли, ни важнаго политическаго или научнаго интереса.
Таково, въ общихъ чертахъ, содержаніе "Демократіи въ Америкѣ" Токвилля. Указавъ на главную идею, на окончательный выводъ книги, скажемъ въ заключеніе нѣсколько словъ и о ея коренномъ недостаткѣ.
Недостатокъ этотъ заключается въ томъ, что Токвилль, изучая политическій, общественный и даже экономическій бытъ Соединенныхъ Штатовъ, оставилъ почти вовсе безъ вниманія вопросъ о невольничествѣ. Читая Токвилля, даже удивляешься, какъ въ столь замѣчательномъ трудѣ могъ оказаться такой колоссальный пробѣлъ. Никому изъ нашихъ читателей, конечно, не безъизвѣстно, что невольничество, легши въ основу экономическаго быта южныхъ штатовъ, давно уже изъ вопроса экономическаго возвысилось на степень вопроса политическаго, а силою послѣднихъ событій сдѣлалось вопросомъ о жизни и смерти американскаго союза. О невольничествѣ писали такъ много и такъ подробно, имъ интересовались такъ дѣятельно, что мы не видимъ нужды еще разъ знакомить съ нимъ нашихъ читателей; но мы не можемъ не указать на отношенія этого вопроса къ труду Токвилля. Невольничество такъ тѣсно связано съ бытомъ Соединенныхъ Штатовъ, такъ тѣсно переплетено со всѣми сторонами его существованія, что при имени Сѣверо-Американскаго Союза въ нашемъ воображеніи едвали не прежде всего возникаетъ представленіе о черномъ племени, безропотныя страданія котораго такъ драматически изображены въ романахъ госпожи Бичер-Стоу. Ослабленное, почти уничтоженное теперь, во времена Токвилля невольничество составляло плоть и кровь американской федераціи. Правда, оно не составляло необходимаго звѣна въ союзной конституціи; его нельзя было разсматривать, какъ средневѣковое рабство, составлявшее фундаментъ феодальнаго зданія; американская конституція скорѣе походитъ на конституціи древнихъ республикъ, гдѣ классъ рабовъ, собственно говоря, стоялъ внѣ конституціи, какъ нѣчто независимое и отдѣльное, неимѣющее, своего мѣста въ государственной организаціи, а составляющее какъ бы особое прибавленіе къ ней; но отъ этого ни мало не измѣняется сущность дѣла. Невольничество, представляя въ американской конституціи status in statu, въ общественной и экономической жизни союза составляетъ всюду проникающій, на все вліяющій элементъ. О невольничествѣ можно упомянуть мимоходомъ, разбирая федеративную хартію, но его должно изучать подробно и глубоко, какъ скоро хотятъ Представить картину внутренней жизни союза. Съ другой стороны, такъ-какъ условія экономическаго быта страны стоятъ на первомъ планѣ въ глазахъ каждаго американца, то понятно, что вопросъ о невольничествѣ, лежащій въ основѣ всѣхъ хозяйственныхъ отношеній штатовъ, получаетъ для всего союза высшее политическое значеніе. Послѣднія событія показали лучше всего, до какой степени тѣсно связана судьба Америки съ вопросомъ о неграхъ. Какъ бы ни были сложны и разнообразны причины нынѣшней междоусобной войны въ Америкѣ, главнымъ двигателемъ ея все-таки является вопросъ о невольничествѣ; отъ него же, какъ это для всякаго очевидно, зависитъ и развязка междоусобной распри. Все это заставляетъ насъ признать, что обойдти вопросъ о невольничествѣ при изображеніи умственнаго, нравственнаго, политическаго, общественнаго и экономическаго быта Америки, значитъ впасть въ громадную и непоправимую ошибку. Въ такую именно ошибку и впалъ Токвилль: посвятивъ вопросу о неграхъ нѣсколько страницъ въ прибавленіи къ своему труду, въ самомъ текстѣ онъ вездѣ, словно умышленно, упускаетъ его изъ виду. Оттого оказываются ложными главнѣйшія изъ его политическихъ комбинацій. Когда невѣрна одна изъ посылокъ силлогизма, тогда, очевидно, не можетъ быть вѣрно и умозаключеніе. Упуская изъ вниманія фактъ, имѣющій несомнѣнное вліяніе на судьбу союза, Токвилль естественно впадаетъ въ ошибки тамъ, гдѣ онъ пытается, на основаніи менѣе вліятельныхъ фактовъ, строить соображеніе о будущихъ судьбахъ Америки. Такъ, напримѣръ, задавая себѣ вопросъ, не грозитъ ли американской федераціи опасность завоеванія или распаденія, онъ рѣшаетъ его въ слѣдующемъ смыслѣ: Соединенные Штаты, избавленные отъ сосѣдства сильныхъ и воинственныхъ народовъ, не могутъ быть завоеваны; опасность распаденія или междоусобной войны грозитъ имъ только въ томъ случаѣ, если матеріальное благосостояніе приатлантическихъ штатовъ, усиленно развившееся на счетъ благосостоянія другихъ штатовъ, ослабитъ центральную власть федераціи. Если оставить безъ вниманія вопросъ о неграхъ, то такая комбинація оказывается совершенно вѣрною; но дѣло принимаетъ иной видъ, если дать этому вопросу надлежащее мѣсто. Послѣднія событія въ Америкѣ показываютъ, что поводъ къ междоусобію заключается не въ преобладаніи прнатлантическихъ штатовъ, а въ невольничествѣ, разрознившемъ интересы Сѣвера и Юга. (Замѣтимъ кстати, что на стр. 455 перваго тома Токвилль энергически силится доказать, что вопросъ о неграхъ нисколько не раздѣляетъ ни политическихъ, ни экономическихъ интересовъ сѣверныхъ и южныхъ штатовъ). Съ этой ошибкой автора непосредственно связана другая, неменѣе важная. Отрицая возможность войны въ Соединенныхъ Штатахъ, Токвилль высказываетъ надежду, что центральная власть президента, съ каждымъ годомъ замѣтно ослабѣвающая, никогда не возвысится до диктатуры, что Америкѣ не грозитъ ни одинъ изъ тѣхъ переворотовъ во внутреннемъ быту государства, которые бываютъ слѣдствіемъ продолжительныхъ и ожесточенныхъ войнъ. Послѣднія событія служатъ фактическимъ опроверженіемъ такого вывода. Ожесточенная, свирѣпая междоусобная война, возгорѣвшаяся въ Америкѣ, еще не окончилась, и никто не можетъ предвидѣть ея исхода; можетъ случиться, что она поведетъ именно къ тѣмъ послѣдствіямъ, которыя Токвилль совершенно справедливо называетъ результатомъ долговременныхъ войнъ, и отъ которыхъ, но его убѣжденію, вполнѣ гарантирована Америка. Точно также ошибочны въ самомъ основаніи соображенія Токвилля о томъ, что Америкѣ не грозитъ опасность со стороны распри, могущей возникнуть между политическими партіями. Указывая, на стр. 153 перваго тома, на ограниченность прерогативъ союзнаго президента, Токвилль думаетъ, что въ Америкѣ невозможно существованіе политическихъ партій, подобныхъ тѣмъ, которыя волнуютъ европейскій материкъ: "власть президента -- говоритъ онъ -- слишкомъ слаба для того, чтобъ партіи видѣли свой успѣхъ или свое паденіе въ его избраніи". Событія, сопровождавшія избраніе Линкольна, опять-таки служатъ фактическимъ опроверженіемъ выводовъ знаменитаго публициста. Въ избраніи Линкольна, гражданина сѣверныхъ штатовъ, южные штаты видѣли опасность, грозившую ихъ экономическимъ интересамъ, связаннымъ съ невольничествомъ; они видѣли въ немъ торжество партіи аболиціонистовъ -- партіи, существованіе которой не сталъ бы оспоривать Токвилль, еслибъ внимательнѣе взглянулъ на дѣло. Такъ передъ лицомъ современныхъ событій, причина которыхъ коренится въ невольничествѣ, оказывается несостоятельною часть политическихъ комбинацій Токвилля.
Годъ, проведенный Токвиллемъ въ Америкѣ, былъ полонъ для него самыхъ разнообразныхъ впечатлѣній. Изученіе пенитенціарной системы или политическихъ учрежденій страны составляло только часть разносторонней задачи его путешествія. Любознательность его не могла быть удовлетворена однимъ ученымъ матеріаломъ; въ натурѣ его существовала еще другая сторона, сторона поэтическая, художественная, требовавшая для себя также нищи. Романтическій элементъ былъ сильно развитъ въ его характерѣ. Помимо всѣхъ серьёзныхъ цѣлей, его увлекала поэтическая сторона путешествія. Ему хотѣлось уйдти въ пустыни, въ дѣвственные лѣса Америки, подышать воздухомъ, въ который не проникло еще вѣяніе цивилизаціи, посмотрѣть на краснокожихъ, полныхъ дикой, первобытной жизнью, отъ которой были далеки идеи, страсти, волненія образованнаго міра. Его увлекала игра въ опасность, жажда новыхъ встрѣчъ и впечатлѣній. Сопровождаемый своимъ другомъ Бомономъ, онъ предпринялъ, полную трудностей, поѣздку въ пустыню, за предѣлы населенной страны, гдѣ въ степяхъ и лѣсахъ бродили только хищные звѣри, да послѣдніе остатки исчезнувшихъ съ лица земли ирокезовъ. Онъ посѣтилъ романтическій міръ Купера -- міръ, такъ рѣзко отличающійся отъ европейскаго. Два небольшіе этюда, изданные Бомономъ по смерти автора, хранятъ изображеніе его тогдашнихъ впечатлѣній. Въ этихъ увлекательныхъ, въ высшей степени поэтическихъ трудахъ, превосходно очерчена картина двухъ затерянныхъ уголковъ Америки, ускользнувшихъ изъ-подъ вліянія всенивеллирующаго европеизма. Особенно хорошъ одинъ изъ нихъ: "Пятнадцать дней въ пустынѣ". Во французской литературѣ мы не встрѣчали еще такого прелестнаго, художественнаго описанія дикой пустыни; нѣкоторыя страницы его несравненно выше всего, что написано Куперомъ. Токвилль собирался-было издать этотъ этюдъ еще при жизни своей, но остановился вслѣдствіе обстоятельства, превосходно характеризующаго его возвышенную натуру. Какъ-то разъ Токвилль прочелъ этотъ этюдъ Бомону, напечатавшему передъ тѣмъ романъ изъ американской жизни. Бомонъ, восхищаясь прочитаннымъ, сказалъ между прочимъ: "этотъ очеркъ далеко оставитъ за собою мой романъ". Токвилль не возразилъ ни слова, но тутъ же рѣшилъ никогда не печатать своего этюда. Кто изъ писателей можетъ похвалиться подобнымъ примѣромъ, авторскаго самопожертвованія?
Таковъ былъ богатый, разнообразный матеріалъ, собранный Токвиллемъ во время его годоваго пребыванія въ Америкѣ. Половина этого матеріала была привезена во Францію въ формѣ бѣглыхъ, летучихъ замѣтокъ, разбросанныхъ тамъ и сямъ въ бумагахъ автора, безъ связи, безъ послѣдовательности, безъ всякихъ признаковъ литературной обработки; другая половина хранилась, въ такой же необработанной формѣ, въ воспріимчивой памяти туриста. Теперь слѣдовало приступить къ литературному процесу. Токвилль началъ съ "Системы пенитенціарныхъ тюремъ", какъ съ вопроса, наименѣе его интересовавшаго, и отъ котораго онъ желалъ поскорѣе избавиться, чтобъ безраздѣльно отдаться своему любимому труду объ американской демократіи. Мы говорили уже объ успѣхѣ этой книги; прибавимъ здѣсь, что она, въ непродолжительные сроки, имѣла три изданія въ подлинникѣ, не говоря о переводахъ на другіе языки. Вслѣдъ за окончаніемъ этого обязательнаго труда, неожиданное обстоятельство избавило Токвилля и отъ его служебныхъ обязанностей въ версальскомъ судѣ. Другъ и сослуживецъ Токвилля, Густавъ Бомонъ, былъ исключенъ изъ службы министромъ за оппозицію по одному дѣлу, въ которомъ Бомонъ считалъ безчестнымъ дѣйствовать въ смыслѣ министерства. Токвилль, раздраженный несправедливостью правительства, послалъ къ генеральному прокурору рѣзкое письмо, въ которомъ, заявляя о своемъ полномъ сочувствіи къ Бомону, просилъ немедленной отставки. Желаніе его было тотчасъ исполнено, и такимъ образомъ Токвилль, свободный отъ всѣхъ обязательныхъ занятій, могъ съ полною свободою предаться труду о "Демократіи въ Америкѣ".
Два года (съ 1832 по 1834), посвященные Токвиллемъ первой половинѣ этого труда, были счастливѣйшими въ его жизни. Свободный и спокойный, неволнуемый никакими душевными тревогами, кромѣ тѣхъ, которыя неразлучно связаны съ литературнымъ творчествомъ, провелъ онъ эти два года въ совершенномъ уединеніи, вдали отъ свѣта и его шумной, тревожной жизни. Онъ жилъ одинъ въ таинственной мансардѣ, куда могли проникнуть, и то рѣдко, только немногіе избранные. Весь разносторонній умъ его былъ поглощенъ трудомъ. Только въ концѣ этого періода, къ мирнымъ радостямъ творчества примѣшались радости другаго рода. При напряженной работѣ ума, сердце Токвилля не захотѣло оставаться празднымъ: онъ любилъ. Предметомъ любви его была молоденькая англичанка, миссъ Мери Моттлей (Mary Mottley), на которой онъ вскорѣ женился. Это была дѣвушка почти безъ всякаго состоянія, но одаренная необыкновенными нравственными качествами и вполнѣ достойная создать счастье такого человѣка, какимъ былъ Токвилль; мы скажемъ еще нѣсколько словъ о ней немного нище.