Въ январѣ 1835 года появилась въ свѣтъ первая половина "Демократіи въ Америкѣ", въ двухъ томахъ. Автору стоило немалаго труда найдти издателя для своей книги. Книгопродавецъ Госсленъ, къ которому рѣшился обратиться Токвилль, не прочелъ рукописи, а попросилъ автора разсказать ему содержаніе книги. По мѣрѣ того, какъ Токвилль исполнялъ его желаніе, страхъ риска все болѣе и болѣе овладѣвалъ Госсленомъ. Послѣ долгихъ колебаній, онъ рѣшился наконецъ принять на себя изданіе, но не иначе, какъ ограничивъ тиражъ пятью-стами экземпляровъ. Но едва эти ничтожные пятьсотъ экземпляровъ появились на книгопродавческихъ полкахъ, какъ Госсленъ долженъ былъ тотчасъ перемѣнить свое мнѣніе объ этомъ "рискованномъ" изданіи. "Ага!-- воскликнулъ онъ, когда черезъ нѣсколько дней Токвилль зашелъ къ нему въ магазинъ, узнать о ходѣ продажи -- мнѣ сдается, что вы написали великолѣпную вещь, m-r Tocqueville!" Тотчасъ было приступлено ко второму изданію.
Успѣхъ книги, дѣйствительно, былъ небывалый. Изданія слѣдовали за изданіями; по настоящее время, однихъ парижскихъ насчитывается уже четырнадцать. Переводы на иностранные языки также не замедлили появиться. Академія увѣнчала трудъ Токвилля большой преміей, которая, въ знакъ особеннаго уваженія къ автору, была увеличена сверхъ положеннаго maximum'а двумя тысячами франковъ. Институтъ пригласилъ Токвилля въ число своихъ членовъ. Журнальная критика и общественное мнѣніе отозвались о книгѣ съ безпредѣльными похвалами. Суровый, строгій, скупой на одобреніе Ройе-Колляръ сказалъ о ней, что со временъ Монтескье, въ печати не появлялось еще ничего подобнаго. Всѣ кружки, всѣ партіи заволновались; каждый хотѣлъ найдти въ книгѣ Токвилля защиту своего политическаго знамени, своихъ мнѣній; каждый оспаривалъ его у своихъ противниковъ. Успѣхъ автора былъ полный.
Въ октябрѣ мѣсяцѣ того же года совершилась женитьба Токвилля. Это событіе, которое Токвилль называлъ самымъ разумнымъ въ своей жизни, оказало благотворное вліяніе на послѣдующую судьбу его. Миссъ Моттлей была необыкновенная женщина. Съ прелестною наружностію, съ образованнымъ и симпатичнымъ умомъ, она соединяла нравственныя качества, дѣлавшія ее неоцѣненною для такого человѣка, какъ Токвилль. Надо замѣтить, что онъ, несмотря на всю доброту своей души, былъ, подобно всѣмъ нервнымъ, склоннымъ къ вдумчивости натурамъ, чрезвычайно впечатлителенъ и раздражителенъ. На него находили минуты безсознательной душевной тревоги, какого-то неопредѣленнаго безпокойства, чѣмъ не могли не тяготиться люди къ нему близкіе. "У меня -- говоритъ самъ Токвилль въ письмѣ къ брату -- есть это безпокойство духа, эта пожирающая нетерпѣливость, эта потребность въ живыхъ и частыхъ ощущеніяхъ, которую мы постоянно замѣчали въ нашемъ отцѣ. Въ извѣстныя минуты, это настроеніе внушаетъ великіе порывы; но всего чаще оно волнуетъ безъ причины, дѣйствуетъ безплодно и заставляетъ много страдать тѣхъ, кто ему подверженъ. Часто именно такъ бываетъ со мною, я безъ труда сознаюсь въ томъ. Часто я бываю несчастливъ безъ всякой причины, и тѣмъ дѣлаю, несчастными окружающихъ меня. Я чувствую кромѣ того, что это настроеніе можетъ причинить мнѣ большой вредъ въ моихъ занятіяхъ. Оно скрываетъ отъ меня на нѣкоторое время точную перспективу предметовъ и заставляетъ видѣть внѣшніе факты большими или меньшими, чѣмъ они въ дѣйствительности, смотря но настроенію воображенія. Я знаю, что у меня умъ вѣрный и твердый, но только тогда, если онъ спокоенъ, что не всегда бываетъ, особенно среди мелкихъ непріятностей. Величіе дѣлъ или чувствъ вообще дѣлаетъ меня спокойнымъ; но ежедневная житейская суетня и обычныя сношенія съ людьми легко выводятъ меня изъ себя. Правда, мой дорогой другъ, что я имѣю тысячу причинъ быть счастливымъ; потому что независимо отъ тѣхъ условій счастья, которыя ты перечисляешь, есть еще одна, неназванная тобою: это -- то, что я нашелъ жену, которая, какъ нельзя лучше, подходитъ ко мнѣ. Мнѣ недостаетъ нѣкоторыхъ благъ, отсутствіе которыхъ дѣлаетъ многихъ несчастными; но этихъ благъ я не желаю пламенно: таковы богатство и даже, признаюсь тебѣ, дѣти. Я страстно желалъ бы имѣть дѣтей такихъ, какими я ихъ представляю; но я не имѣю слишкомъ сильнаго желанія взять билетъ въ родительской лоттереѣ. Чего же недостаетъ мнѣ? Ты думалъ объ этомъ и говоришь: спокойствія духа и умѣренности желаній. Я достаточно уже прожилъ, чтобъ убѣдиться, что нѣтъ ни одного блага въ мірѣ, которое могло бы удовлетворить меня и привязать къ нему. Я достигъ того, чего не могъ надѣяться достигнуть въ началѣ своего поприща; но это не доставляетъ мнѣ полнаго счастья. Мое воображеніе легко восходитъ на вершину человѣческаго величія; но когда оно возноситъ меня туда, испытываемое мною упоеніе не мѣшаетъ мнѣ чувствовать съ неотразимою силою, что вознесенный на эту высоту, я испытывалъ бы тѣ же самыя мучительныя ощущенія, какъ и теперь. Причины, тревожащія мою душу, различны, но душа остается все та же, безпокойная и ненасытная, которая презираетъ всѣ блага міра и однакоже чувствуетъ постоянную потребность достигнуть этихъ благъ, чтобъ избавиться отъ тягостнаго онѣмѣнія, которое она чувствуетъ, какъ только пытается оперетъся сама на себя". "Я нахожу вполнѣ справедливымъ то, что ты говоришь о моемъ характерѣ -- пишетъ Токвилль въ другомъ письмѣ своемъ;-- вполнѣ справедливо, что подъ впечатлѣніемъ минуты я могу впасть въ величайшія противорѣчія и вдругъ круто повернуть съ пути, ведущаго къ цѣли, которой я пламенно желаю достигнуть. Многіе не понимаютъ меня, и неудивительно, потому что я самъ не понимаю себя. Двѣ наклонности, повидимому непримиримыя, соединяются въ моемъ характерѣ. Я въ одно и тоже время въ высшей степени впечатлителенъ въ своихъ ежедневныхъ дѣйствіяхъ, меня въ высшей степени легко совлечь направо и налѣво съ пути, но которому я иду, и въ то же время я болѣе всякаго упоренъ въ своихъ намѣреніяхъ. Я безпрестанно колеблюсь, и никогда не теряю вполнѣ равновѣсія. Всѣ главнѣйшія цѣли своей жизни я преслѣдовалъ постоянно, съ самыми напряженными и часто тяжелыми усиліями. Я сохранилъ всѣ свои привязанности". Съ этими качествами, составляющими, впрочемъ, отличительную черту всѣхъ нервныхъ, но глубокихъ натуръ, Токвилль соединялъ какое-то тревожное, безпокойное чувство, вѣчное недовольство настоящимъ, безотчетное порываніе впередъ, къ неизвѣданному будущему. Есть люди, которые до глубокой старости не перестаютъ жить надеждами. Это -- не пустыя, ни на чемъ не основанныя мечтанія, не воздушные замки, которыми такъ легко увлекается молодая фантазія, а безотчетная жажда новизны, безотчетная вѣра, что въ настоящемъ нѣтъ совершенства, что есть какая-то неосязаемая цѣль, упорно забѣгающая впередъ. Такіе люди неспособны наслаждаться пріобрѣтенными благами; прошедшее легко стушевывается въ ихъ воспоминаніи и они вѣчно чего-то ждутъ, на что-то надѣятся. Причина этого явленія, можетъ быть, объясняется физіологически; можетъ быть, что дѣятельная, творческая сила ихъ ума, постоянно обновляясь, постоянно требуя для себя исхода, побуждаетъ ихъ къ непрерывной дѣятельности и рисуетъ передъ ними, хотя тускло и неопредѣленно, новые идеалы, новыя цѣли. Къ такимъ людямъ принадлежалъ Токвилль. "Мой духъ всегда немного unhinged {Встревоженный, разстроенный.}, какъ говорятъ англичане -- писалъ онъ къ одной изъ своихъ знакомыхъ -- этотъ безпорядокъ такъ въ немъ естественъ, что нельзя ему удивляться. Неопредѣленное безпокойство и безсвязная дѣятельность желаній всегда была моей хронической болѣзнью. Я удивляюсь только, что она настигаетъ меня среди обстоятельствъ, которыя должны бы были дать мнѣ внутренній миръ. Конечно, мнѣ нельзя жаловаться на участь, дарованную мнѣ провидѣніемъ въ этомъ мірѣ. Я не имѣю ни права, ни охоты называть себя несчастнымъ; и однако мнѣ недостаетъ самаго главнаго условія счастья: спокойнаго пользованія настоящими благами". Понятно, сколько требовалось любви, мягкости, самоотверженія и такта отъ женщины, которая захотѣла бы составить счастье такого человѣка. Раздражительность, капризность Токвилля, хотя дѣтская и незлобивая, чрезмѣрная чувствительность, постоянное недовольство собою и своимъ положеніемъ, склонность къ ипохондріи, не могли не быть тягостны для лицъ, близкихъ къ Токвиллю. Къ счастію, знаменитый публицистъ нашелъ въ своей женѣ существо, какъ будто нарочно созданное, чтобъ быть подругой его жизни. "Невозможно встрѣтить характера, болѣе счастливымъ образомъ противоположнаго моему -- говоритъ онъ.-- Для меня это истинное провидѣніе, среди моихъ вѣчныхъ недуговъ тѣла и духа". Токвилль нашелъ въ своей женѣ женщину, которая, сохраняя въ себѣ способность чувствовать и волноваться, болѣе трезвымъ, чѣмъ онъ, взглядомъ смотрѣла на жизнь; которая могла устоять противъ тягостнаго чувства отчаянія, овладѣвавшаго повременамъ ея мужемъ, умѣла сообщить ему душевную ясность, рѣдко ее покидавшую. "Моя жена -- писалъ Токвилль въ томъ же письмѣ къ знакомой ему дамѣ -- чувствуетъ и мыслитъ сильно и страстно; она способна испытывать жестокое горе, сильно страдать отъ приключившагося несчастія; но она умѣетъ также вполнѣ наслаждаться достигнутыми благами. Она никогда не дѣйствуетъ въ пустотѣ; она умѣетъ проводить счастливые дни въ совершенномъ мирѣ и спокойствіи. Тогда душевная ясность овладѣваетъ мною на нѣсколько минутъ, но тотчасъ же убѣгаетъ отъ меня, оставляя меня снова въ этой безпричинной и безплодной тревогѣ, которая часто кружитъ мою душу какъ колесо, выбившееся изъ своей колеи".-- "Признаюсь тебѣ -- говоритъ Токвилль въ другомъ письмѣ своемъ -- что изъ всѣхъ даровъ, которыми благословилъ меня Богъ, лучшій даръ въ моихъ глазахъ -- Марія. Ты не можешь себѣ представить, что такое эта женщина въ критическую минуту. Эта нѣжная женщина становится тогда твердою и энергическою. Она бодрствуетъ надо мною, такъ что я и не замѣчаю того. Она смягчаетъ, успокоиваетъ, укрѣпляетъ мою душу среди тревогъ". Чѣмъ ближе узнавалъ свою жену Токвилль, тѣмъ быстрѣе росла его привязанность къ ней. О ш. любилъ ее нѣжною, почти отеческою любовію, и еще болѣе уважалъ ее. Она была для него святыней, чистымъ, непорочнымъ существомъ, одобреніе котораго онъ считалъ для себя высшей наградой. Она служила для него совѣстью, съ которой онъ совѣтовался при каждомъ рѣшительномъ шагѣ, въ выраженіи ея кроткихъ глазъ онъ искалъ разрѣшенія мучившихъ его повременамъ сомнѣній. "Я не могу объяснить тебѣ -- писалъ онъ къ своему другу Кергорлэ -- ни невыразимой прелести жить постоянно съ нею, ни новыхъ богатствъ, ежеминутно открываемыхъ мною въ ея сердцѣ. Ты знаешь, что въ дорогѣ я болѣе обыкновеннаго бываю раздражителенъ, неровенъ, нетерпѣливъ. Поэтому я часто ворчалъ на нее (и почти всегда несправедливо), и при этомъ каждый разъ открывалъ въ ней неистощимые источники нѣжности и снисходительности. Когда я дѣлаю или говорю что нибудь вполнѣ хорошее, я тотчасъ читаю въ чертахъ Маріи чувство счастіи и гордости, возвышающее меня самаго; если же моя совѣсть упрекаетъ меня въ чемъ нибудь, я тотчасъ замѣчаю облако въ ея глазахъ. Вотъ уже годъ, какъ мы соединились бракомъ, и не проходитъ дня, чтобъ я не благодарилъ небо за то, что оно поставило на моемъ пути Марію". Эту нѣжную, трогательную привязанность къ женѣ Токвилль сохранилъ до самой своей смерти.
Въ 1836 году умерла мать Токвилля. Это событіе имѣло важные результаты для нашего публициста, потому что раздѣлъ наслѣдства, но которому Токвилль получилъ старинный замокъ того же имени въ Нормандіи, недалеко отъ Шербурга, открылъ ему двери въ палату депутатовъ. {Но французской конституціи 1830 года, доступъ въ палату депутатовъ имѣли только землевладѣльцы.} Токвилль давно стремился къ политической дѣятельности, къ которой онъ былъ такъ хорошо подготовленъ долгимъ самообразованіемъ. Литературное творчество удовлетворяло его не вполнѣ; ему нужна была еще дѣятельность практическая. Все побуждало его искать доступа въ палату: и честолюбіе, державшее его въ постоянной тревогѣ, и надежда на успѣхъ, и сознаніе своихъ силъ, и жажда дѣятельности, и желаніе добра. Къ этому присоединились еще увѣщанія друзей, изъ которыхъ многіе пользовались его безпредѣльнымъ уваженіемъ. Мы упоминали уже о Ройе-Колларѣ. Онъ такъ высоко цѣнилъ "Демократію въ Америкѣ", что пожелалъ лично познакомиться съ авторомъ, и скоро тѣсная дружба связала ихъ. Его совѣты имѣли высокую цѣну въ глазахъ Токвилля, а они были направлены къ тому, чтобъ отклонить его отъ литературной дѣятельности и увлечь на политическое поприще. "Вы надѣлены чудесными богатствами ума -- писала, онъ ему -- и занимаете мѣсто между хорошими писателями. Но успѣхъ, жажда котораго васъ мучитъ, не есть успѣхъ литературный; вы должны дѣйствовать на людей, управлять ихъ мыслями, чувствами. Это -- дѣло государственныхъ мужей, благодѣтелей человѣчества; оно достойно васъ, потому что ваша душа такъ же возвышенна, какъ и вашъ умъ". Токвилль послѣдовалъ совѣтамъ престарѣлаго друга, и въ 1839 году, избранный валонскимъ округомъ, вступилъ въ палату депутатовъ, въ то самое время, когда Роне-Колларъ навѣки удалялся изъ нея.
Двѣнадцать лѣтъ, почти безъ перерывовъ, продолжалась политическая дѣятельность Токвилля. Во всѣхъ переворотахъ этой богатой событіями эпохи онъ принималъ дѣятельное участіе. Онъ слѣдилъ съ напряженнымъ вниманіемъ за всѣми фазами борьбы, которую французская нація съ давнихъ норъ вела за свою свободу. То была знаменательная эпоха. Во главѣ правленія стояли министры Лудовика-Филиппа, короля-блузника, воспитанные въ эгоистическихъ идеяхъ буржуазіи. Внѣшняя политика ихъ опредѣлялась стремленіями къ сохраненію мира, во что бы то ни стало, даже съ ущербомъ національной чести; внутренняя состояла въ преслѣдованіи принциповъ pays légal, въ охраненіи интересовъ буржуазіи и общественнаго застоя. Въ умственной, нравственной и соціальной средѣ совершались темныя, противорѣчивыя явленія. Въ этотъ періодъ процвѣтанія французской литературы, въ періодъ Жорж-Занда, Гюго, Мюссе, Бальзака, Гизо, Тьерри, Гаранта, Вилльмена, Токвилля, процвѣтала и размножалась искаженная, искривленная литература Дюма, Сю, Феваля, Капфига... Мертвый, безжизненный эклектизмъ утвердился въ университетѣ и въ академіи; въ Парнасѣ свила гнѣздо могущественная конгрегація іезуитовъ, захватила въ свои руки народное воспитаніе, пролила неисцѣлимую отраву въ народную нравственность. Въ общественной средѣ происходило загадочное броженіе. Новыя, еще невыяснившіяся идеи, проводимыя въ изданіяхъ Сеи-Симона, Анфантена, Фурье, Луи-Блана, смутно волновали умы рабочихъ классовъ; голодная масса пролетаріевъ разросталась по мѣрѣ того, какъ разросгались капиталы буржуазіи. Все царствованіе Лудовика-Филиппа было продолжительнымъ кануномъ революціи, но революціи уже не политической, не династической, а соціальной. Новая гроза сказывалась совершенно новыми симптомами.
Многіе, бросая испуганные взгляды но сторонамъ, терялись въ догадкахъ. У многихъ голова шла кругомъ среди отчаянныхъ противорѣчій современности. Что-то чуяли, что-то смутно сознавали, но ни на что не находили прямаго отвѣта. "Куда мы идемъ"? спрашивали другъ друга лучшіе умы Франціи.
Пессимисты получили огромный авторитетъ. Общество было настроено внимать ихъ зловѣщимъ предсказаніямъ. Въ картинѣ современной дѣйствительности хотѣли видѣть повтореніе эпохи римскихъ цезарей. "Міръ разлагается", говорили многіе.
Въ такую эпоху трудна и неблагодарна роль политическаго дѣятеля. Онъ двигается во мракѣ, и принужденъ двигаться скоро, между тѣмъ какъ инстинктъ побуждаетъ его идти ощупью. Никакія симпатіи не связываютъ его съ обществомъ, потому что общество закрыто отъ него мракомъ, отсутствіемъ взаимнаго пониманія. Для французовъ сороковыхъ годовъ все было темно въ политической средѣ. Ясно и опредѣленно было только одно -- преобладаніе буржуазіи; но объ этомъ несомнѣнномъ фактѣ думали и говорили различно: одни видѣли въ немъ ребяческую затѣю испробовать правительственныя способности сословія, нестоявшаго до сихъ поръ во главѣ правленія; другіе считали это зломъ, требовавшимъ немедленнаго исцѣленія, но какимъ образомъ? Наиболѣе темнымъ пунктомъ въ пониманіи современниковъ было демократическое движеніе эпохи. Его ясно видѣли, но плохо понимали. Самымъ важнымъ затрудненіемъ было здѣсь то, что многіе неглубокіе умы отожествляли демократію съ буржуазіей; между тѣмъ они не могли не слышать, какъ глухо кругомъ волновались голодные пролетаріи.
Какъ же опредѣлились отношенія Токвилля, какъ политическаго дѣятеля, къ современной ему.дѣйствительности? Какіе принципы внесъ онъ въ свое политическое служеніе?
Мы знаемъ уже воззрѣнія Токвилля на демократическое движеніе новаго времени. Онъ считалъ его совершившимся фактомъ, фактомъ, издавна подготовленнымъ, неотразимымъ, непобѣдимымъ, которымъ можно до извѣстной степени руководить, но отмѣнить который невозможно! Но онъ былч) далекъ отъ того, чтобъ олицетворять демократію въ буржуазіи. Не высказываясь преждевременно, добро или зло, хорошее или дурное, видитъ онъ въ демократіи, онъ признавалъ, что демократія, какъ совершившійся Фактъ, какъ результатъ вѣковаго историческаго процеса, имѣетъ извѣстныя права, непризнаніе которыхъ было бы несправедливостью. Съ этой точки зрѣнія онъ видѣлъ вопіющую несоразмѣрность между успѣхами демократіи въ общественныхъ нравахъ и успѣхами ея въ хартіи; онъ замѣчалъ, что побѣда, одержанная демократіей во внутреннемъ быту націи, слишкомъ слабо отражалась въ завоеваніяхъ, совершенныхъ ею въ конституціи; что демократическія идеи, проникшія во всѣ слои общества, не были достаточнымъ образомъ признаны тогдашнимъ правительствомъ. Такимъ образомъ, онъ былъ далекъ отъ того, чтобы смотрѣть на современность глазами оптимистовъ: разладъ между стремленіями правительства и стремленіями вѣка, интересами націи, былъ имъ хорошо замѣченъ. Съ другой стороны, съ пессимистами Токвилль не хотѣлъ имѣть ничего общаго. "Мы спимъ, тогда какъ ваши римляне были мертвы", возражалъ обыкновенно Токвилль на пророчества людей, въ которыхъ настоящее возбуждало чувство безпомощнаго отчаянія. Въ одномъ изъ своихъ писемъ къ Фрелону, бывшему министру народнаго просвѣщенія, Токвилль даетъ очень опредѣленный отчетъ о своихъ мысляхъ по этому предмету. "Я вишу -- писалъ къ нему Токвилль -- вы боитесь, чтобъ я не пришелъ къ малодушію и къ отчаянію передъ будущимъ. Дѣйствительно, я не разъ долженъ былъ бороться съ самимъ собою, чтобъ избѣжать этой опасности, потому что, признаюсь, мои теперешнія познанія {Письмо это писано въ 1857 году, когда Токвилль, работая надъ вторымъ томомъ своей книги: "Старый порядокъ и революція", изучалъ бытъ дореволюціонной Франціи.} не даютъ мнѣ предвидѣть, какимъ образомъ намъ, съ нашимъ прошедшимъ и всѣмъ, что имъ создано, удастся утвердить прочныя политическія учрежденія, которыя могли бы удовлетворить такихъ людей, какъ вы и я. Я признаюсь, что сознаваемая мною невозможность найдти въ настоящее время лекарство, которое могло бы излечить подобное зло, часто бросаетъ меня въ мрачное расположеніе духа, въ политическій сплинъ, котораго результаты должны быть печальны и безплодны. Но увѣряю васъ, что съ одной стороны у меня есть очень опредѣленное желаніе бороться всѣми силами съ этимъ меланхолическимъ настроеніемъ, а съ другой стороны я вполнѣ убѣжденъ, что за горизонтомъ, у котораго останавливаются наши взоры, находится нѣчто безконечно лучшее того, что мы видимъ. Я убѣжденъ, что наше общество утомилось, истощилось, если хотите, но не созрѣло; оно нездорово, но имѣетъ могучее сложеніе. Я искренно вѣрю, что всѣ сравненія между нами и римскимъ міромъ ложны. Христіанство, просвѣщеніе, скрытая энергія, ежеминутно обнаруживающаяся, отсутствіе рабства, узы отечества -- все между нами различно. Мы такъ же мало походимъ на римлянъ Августа, несмотря на то, что намъ безпрестанно напоминаютъ образъ этого императора, какъ мало походили, двадцать-пять лѣтъ назадъ, на англичанъ 1688 года, несмотря на кажущееся сходство обѣихъ революцій и на тѣнь Вильгельма III, которая, казалось, ожила въ Лудовикѣ-Филипнѣ. "Нѣтъ ничего обманчивѣе историческихъ аналогій. Не императорскій Римъ, а что-то иное предстоитъ намъ въ будущемъ."