Въ настоящее время не наступила еще пора для полной оцѣнки политической дѣятельности Токвилля. Историку доступно слишкомъ мало матеріала для такого труда. Большая часть политическихъ рѣчей Токвилля не издана; свѣдѣнія о его парламентскихъ дебатахъ частью искажены сторонниками различныхъ партій, частью составляютъ достояніе архивовъ, недоступныхъ для публики. Самыя интересныя, самыя живыя подробности о его политической жизни не переданы печати, потому что касаются лицъ, остающихся еще въ живыхъ. Политическая переписка Токвилля съ Бомономъ, объ огромномъ интересѣ которой мы можемъ судить по нѣкоторымъ отрывкамъ, помѣщеннымъ въ "National Review" за 1861 годъ, и которая могла бы пролить много свѣта на политическую дѣятельность героя нашей характеристики, также еще не обнародована. Такимъ образомъ, намъ остаются только скудныя указанія, разсѣянныя тамъ и сямъ въ изданіи Бомона, да въ двухъ-трехъ статьяхъ о Токвиллѣ, появившихся въ послѣдніе годы.
Давно уже всѣми признано за истину, что авторская дѣятельность есть самая худшая школа для оратора. Писатель, преданный литературной работѣ, пріобрѣтаетъ манеры и привычки, которыя должны сильно вредить всякому импровизатору. За литературнымъ трудомъ мысль привыкаетъ къ медленному, осторожному движенію; она заучиваетъ извѣстный порядокъ въ своемъ развитіи, для теченія ея становятся необходимы извѣстныя условія, отсутствіе которыхъ дѣлаетъ ее робкою, нерѣшительною, запуганною. Эти качества, необходимыя для всякаго хорошаго писателя, становятся для него камнемъ преткновенія, какъ скоро онъ вступаетъ съ ними на ораторскую трибуну. Сообразивъ это, читатель не удивится, если мы скажемъ, что Токвилль, будучи великимъ писателемъ, былъ довольно посредственнымъ ораторомъ. Природа, надѣлившая его глубокимъ умомъ, обширностью, силою идей и взглядовъ, отказала ему въ краснорѣчіи. Въ письмѣ къ своему другу Кергорлэ, Токвилль самъ жалуется на мучительный недостатокъ дара слова. "Я съ трудомъ привыкаю говорить передъ публикой -- пишетъ онъ,-- Я ищу словъ, и нахожу только идеи; я вижу вокругъ себя людей, которые разсуждаютъ дурно, а говорятъ хорошо; это повергаетъ меня въ постоянное отчаяніе. Мнѣ кажется, что я выше ихъ, а когда начинаю говорить, то чувствую, что я ниже". Сверхъ этого существеннаго недостатка, при которомъ невозможенъ успѣхъ на ораторскомъ поприщѣ, въ Токвиллѣ, какъ въ ораторѣ, были и другія слабыя стороны. Его голосъ былъ очень слабъ и невнятенъ; его съ трудомъ могли понимать даже сидѣвшіе въ первыхъ рядахъ публики. Нѣжная, деликатная наружность его, очень пріятная вблизи, не производила никакого впечатлѣнія на каѳедрѣ, среди многочисленнаго собранія. Самое содержаніе рѣчей его мало удовлетворяло требованіямъ политическаго ораторскаго искусства. О нихъ можно сказать то же, что ставили въ упрекъ Маколею: это были превосходныя статьи, умныя, оригинальныя, исполненныя глубокихъ идей и всесторонняго анализа, но по этому самому неспособныя увлечь слушателей, жившихъ интересами дня.
Какъ ни важны были, однакожъ, всѣ эти недостатки, Токвилль выкупалъ ихъ качествами, которыми могли похвалиться немногіе изъ его товарищей. Человѣкъ молодой, свѣжій и честолюбивый, онъ внесъ въ свою дѣятельность жизнь и силу. "Этотъ міръ принадлежитъ энергіи", напоминалъ онъ одному изъ друзей своихъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, въ своей политической дѣятельности, онъ нашелъ лучшее употребленіе всѣмъ благороднымъ стремленіямъ своего духа. Страстная, самоотверженная любовь къ свободѣ и индивидуальной независимости, которою проникнуты его творенія, обнаружилась и въ его практической дѣятельности. Въ палатѣ онъ наслѣдовалъ политику Гойе-Коллара въ послѣднее десятилѣтіе его парламентской дѣятельности. Онъ постоянно вотировалъ вмѣстѣ съ оппозиціей, которую старался одушевлять и подкрѣплять всѣми своими силами. Онъ велъ упорную, систематическую борьбу съ министерствомъ, стремленій и дѣйствій котораго онъ не оправдывалъ. Съ врожденною, но истинѣ изумительною прозорливостью предвидѣлъ онъ результаты борьбы, которая завязалась между правительствомъ и народомъ, почти на другой день послѣ іюльской революціи, и съ каждымъ годомъ пріобрѣтала все болѣе и болѣе грозные размѣры. Токвилль, съ почти пророческимъ даромъ, предвидѣлъ не только конечный исходъ этой борьбы, но частный характеръ и подробности ея результатовъ. Съ точки зрѣнія политической дальнозоркости, мы не знаемъ ничего выше превосходной рѣчи, которую произнесъ Токвилль въ палатѣ депутатовъ во время преній объ отвѣтномъ адресѣ на тронную рѣчь, 27 января 1848 года, за четыре недѣли до февральской революціи. Вотъ замѣчательнѣйшія мѣста изъ этой рѣчи:
"Не знаю, ошибаюсь ли я, но мнѣ кажется, что нынѣшнее положеніе дѣлъ, состояніе мнѣній и умовъ во Франціи, способно встревожить и огорчить. Что до меня лично, то я чистосердечно объявляю палатѣ, что въ первый разъ, въ теченіе пятьнадцати лѣтъ, я испытываю нѣкоторый страхъ за будущее; и въ правотѣ моего мнѣнія убѣждаетъ меня то, что это впечатлѣніе не есть мое личное. Я думаю, что я могу обратиться ко всѣмъ моимъ слушателямъ, и всѣ мнѣ отвѣтятъ, что въ странѣ, которую они представляютъ, подобное впечатлѣніе существуетъ; что какой-то недугъ, какая-то боязнь овладѣла умами; что, въ первый разъ, можетъ быть, послѣ шестьнадцати лѣтъ, чувство или инстинктъ непрочности окружающаго, этотъ вѣстникъ революціи, который иногда ихъ предвѣщаетъ, иногда порождаетъ ихъ, въ высокой степени существуетъ въ странѣ.
"Если я хорошо разслышалъ слова г. министра финансовъ, которыми онъ заключилъ однажды свою рѣчь, то кабинетъ самъ признаетъ дѣйствительность впечатлѣнія, о которомъ я говорю; но онъ приписываетъ его нѣкоторымъ частнымъ причинамъ, нѣкоторымъ недавнимъ явленіямъ политической жизни, собраніямъ, взволновавшимъ умы, или словамъ, возбудившимъ страсти {Собранія эти были такъ называемые реформистскіе банкеты, предшествовавшіе февральской революціи.}.
"Господа, я боюсь, что приписывая зло указаннымъ причинамъ, объясняютъ не недугъ, а его симптомы. Что до меня, то я убѣжденъ, что болѣзнь заключается не въ этомъ; она гораздо болѣе распространена и глубока. Эта болѣзнь, которую надо излечить во что бы то ни стало, и которая, вѣрьте мнѣ, похититъ насъ всѣхъ -- всѣхъ, слышите ли -- если мы не примемъ мѣръ противъ нея -- эта болѣзнь -- состояніе, въ которомъ находится духъ общества, общественные правы. Вотъ гдѣ недугъ; вотъ на что я хочу обратить ваше вниманіе. Я знаю, что общественные нравы, общественный духъ находятся въ опасномъ состояніи; болѣе того: я знаю, что правительство способствовало и способствуетъ сильнѣйшимъ образомъ увеличенію этой опасности. Вотъ что заставило меня взойдти на трибуну.
"Когда я бросаю внимательный взглядъ на классъ правительствующій, на классъ, имѣющій политическія права, и потомъ на классъ управляемый, происходящее въ томъ и другомъ страшитъ меня и безпокоитъ. То, что я замѣчаю въ первомъ, можно выразить однимъ словомъ: общественные правы въ немъ извращаются, извратились уже глубоко, извращаются съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе; мѣсто общественныхъ мнѣній, чувствъ, идей, все болѣе и болѣе заступаютъ частные интересы, частные взгляды, точки зрѣнія, заимствованныя изъ частной жизни и частныхъ интересовъ.
"И когда, переходя отъ жизни общественной къ жизни частной, я разсматриваю, что происходитъ въ этой послѣдней; когда я обращаю вниманіе на все то, чему вы сами были свидѣтелями, преимущественно въ послѣдній годъ -- на всѣ эти громкіе скандалы, на всѣ эти преступленія, ошибки, проступки, необычайные пороки; которые при каждомъ обстоятельствѣ обнаруживаются со всѣхъ сторонъ, которые открываетъ каждая судебная инстанція -- когда я обращаю вниманіе на все это, не долженъ ли я страшиться? не имѣю ли я права сказать, что не только искажаются у насъ общественные нравы, но развращаются даже нравы частные?
"Говорятъ, что нѣтъ никакой опасности, потому что нѣтъ бунта; говорятъ, что такъ-какъ нѣтъ никакого матеріальнаго безпорядка на поверхности общества, то революціи далеки отъ насъ.
"Позвольте мнѣ сказать вамъ, что вы ошибаетесь. Конечно, нѣтъ безпорядка фактическаго, но безпорядокъ глубоко проникъ въ умы. Посмотрите, что происходитъ въ нѣдрахъ рабочихъ классовъ, которые сегодня, я согласенъ, еще спокойны. Правда, они не взволнованы политическими страстями въ той степени, какъ были прежде; но развѣ вы не видите, что ихъ страсти, изъ политическихъ, сдѣлались соціальными? Развѣ вы не видите, что между ними распространяются мало по малу мнѣнія и идеи, которыя стремятся низвергнуть не законы, не министерство, даже не правительство, а общество, потрясти основанія, на которыхъ оно теперь покоится? Развѣ вы не слышите, о чемъ говорятъ они ежедневно? Не слышите, какъ повторяютъ они безпрестанно, что все, что находится выше ихъ, неспособно и недостойно управлять ими; что распредѣленіе богатствъ, существующее нынѣ, несправедливо; что право собственности покоится на основаніяхъ, которыя также несправедливы? А развѣ вы не знаете, что когда укореняются подобныя мнѣнія, когда они распространяются почти повсемѣстно, когда они глубоко проникаютъ въ массы, тогда, рано или поздно -- не знаю когда, не знаю какимъ образомъ -- но, рано или поздно, они должны породить ужаснѣйшія революціи?