"Сначала, я пробѣгу съ ними эту первую эпоху 1789 года, когда любовь къ равенству и любовь къ свободѣ раздѣляютъ ихъ сердце; когда они хотятъ основать не только учрежденія демократическія, но и учрежденія свободныя; не только уничтожить привиллегіи, но признать и освятить права -- это время молодости, энтузіазма, твердости, великодушныхъ и искреннихъ увлеченій, память о которомъ, несмотря на его заблужденія, сохранится вѣчно, и которое долго еще будетъ тревожить сонъ тѣхъ, которые захотѣли бы развратить или поработить человѣчество.
"Слѣдя въ быстромъ очеркѣ заходомъ этой революціи, я постараюсь показать, вслѣдствіе какихъ событій, какихъ ошибокъ и промаховъ, эти самые французы оставили свою первоначальную цѣль, и захотѣли стать только равными между собою слугами властителя міра; какимъ образомъ правительство, гораздо болѣе сильное и абсолютное, чѣмъ то, которое ниспровергнуто революціей, захватываетъ тогда и сосредоточиваетъ въ своихъ рукахъ всѣ власти, подавляетъ всѣ роды свободы, такъ дорого купленной, и ставитъ на ея мѣсто пустые призраки; называетъ народнымъ владычествомъ голосованіе избирателей, которые не могутъ ни собрать нужныхъ свѣдѣній, ни сговориться между собою, ни располагать свободнымъ выборомъ; называетъ свободнымъ вотированіемъ податей согласіе ассамблей, безмолвныхъ и порабощенныхъ, и, отнимая у народа способность самоуправленія, главнѣйшія гарантіи права, свободу мысли, слова и печати, т. е. все, что было наиболѣе дорогаго и наиболѣе благороднаго въ завоеваніяхъ 1789 года, величается еще этимъ великимъ именемъ.
"Я остановлюсь патомъ моментѣ, когда революція, по моему мнѣнію, почти выполнила свой трудъ и зачала новое общество. Тогда я разсмотрю самое это общество; я постараюсь распознать, что въ немъ сходнаго съ тѣмъ, которое ему предшествовало, и чѣмъ оно отъ него отличается; что мы потеряли въ этомъ необъятномъ круговоротѣ и что мы въ немъ выиграли; наконець, я попытаюсь предусмотрѣть наше будущее.
"Часть этого втораго труда уже набросана, но еще недостойна явиться передъ публикой. Суждено ли мнѣ его окончить -- кто можетъ это сказать? Судьба людей еще темнѣе судьбы народовъ".
Таковъ, по опредѣленію самого Токвилля, планъ его книги, во всемъ ея объемѣ. Темное предчувствіе автора сбылось: ему не суждено было окончить трудъ послѣднихъ лѣтъ его жизни. Передъ нами лежитъ только первый томъ этого глубокомысленнаго произведенія; недавно изданные небольшіе отрывки второго тома заставляютъ только еще сильнѣе сожалѣть о невознаградимой утратѣ. Первый томъ, заключающій въ себѣ очеркъ до-революціонной Франціи и нѣсколько общихъ идей о революціи, составляетъ какъ бы введеніе къ цѣлому изслѣдованію. Пять лѣтъ употребилъ Токвилль на этотъ приготовительный отдѣлъ своего произведенія. Онъ не жалѣлъ ни труда, ни времени, ни средствъ, чтобъ придать своей работѣ возможно-совершенную форму. Это была завѣтная мечта послѣднихъ лѣтъ его жизни, предметъ его послѣднихъ надеждъ и желаній; на немъ онъ думалъ основать свои притязанія на безсмертіе. Для него онъ предпринялъ труды, передъ которыми отступилъ бы другой ученый, и которые показались бы излишнею роскошью для человѣка, непосвященнаго въ тайны творчества. Желая дать своему произведенію окончательную отдѣлку, желая, чтобъ оно было послѣднимъ, верховнымъ приговоромъ науки, онъ не рѣшился ограничиться тѣми богатыми матеріалами, которые представляла ему Франція. Онъ совершилъ ученыя поѣздки въ Германію и Англію и собралъ изъ тамошнихъ архивовъ все, что только имѣло какое нибудь отношеніе къ предмету его изслѣдованія. Приготовляясь къ путешествію въ Германію, онъ приступилъ къ утомительному изученію нѣмецкаго языка, и довелъ свои познанія въ немъ до такого совершенства, что могъ пользоваться старинными нѣмецкими рукописями. Онъ перерылъ сверху до низу провинціальный архивъ въ Турѣ, въ шкафахъ котораго заключалось множество драгоцѣнныхъ матеріаловъ для изученія до-революціоннаго быта Франціи; менѣе обширныя работы предпринималъ онъ и къ другимъ архивахъ старинныхъ интендантствъ. Изъ-подъ пера его невидимо росли цѣлые томы, которые всякій другой писатель считалъ бы вполнѣ законченными произведеніями, но которыхъ Токвилль вовсе не предназначалъ для печати. Для Токвилля они были только побочными, посторонними изслѣдованіями, родившимися случайно во время его занятій главнымъ предметомъ своего труда; онъ вносилъ въ свою книгу результаты этихъ изслѣдованій, но самыя изслѣдованія оставлялъ нетронутыми въ своемъ портфелѣ. "Мнѣ кажется -- говоритъ Токвилль въ концѣ своего предисловія -- я могу сказать, не хвастаясь, что книга, издаваемая мною теперь, есть результатъ огромнаго труда. Въ ней есть коротенькія главы, изъ которыхъ каждая мнѣ стоила болѣе года изысканіи".
Кто знакомъ съ планомъ цѣлаго труда Токвилля, тотъ легко пойметъ, что первый томъ, доступный публикѣ, не даетъ еще права судить, каково было бы все твореніе, еслибъ смерть не остановила руку великаго писателя. Но, не гадая о томъ, чему не суждено было осуществиться, скажемъ нѣсколько словъ о той сравнительно незначительной части труда, которая доступна обсужденію.
Въ теченіе двадцатилѣтняго промежутка времени, раздѣляющаго выходъ "Стараго порядка и революціи" отъ появленія первой части "Демократіи въ Америкѣ", политическія идеи и убѣжденія Токвилля не потерпѣли никакого измѣненія. Его изслѣдованія о старой Франціи и революціи проникнуты тѣмъ же духомъ, въ нихъ сказывается та же основная идея, которая составляетъ внутреннее содержаніе "Демократіи". Въ своемъ новомъ трудѣ, Токвилль является такимъ же поборникомъ политической свободы, такимъ же врагомъ централизаціи, какимъ знали его за двадцать лѣтъ передъ тѣмъ. Отвращеніе къ политической формѣ, раздѣляющей равенство отъ политической свободы, которымъ проникнуто его изслѣдованіе объ американской конституціи, служитъ и въ новомъ трудѣ его такимъ же критеріумомъ политической зрѣлости и благосостоянія народовъ. "Замѣтьте -- писалъ Токвилль къ Фрелону, вскорѣ но выходѣ его книги -- что я порицаю не то, что разрушили старую монархію, а способъ, какимъ произвели это разрушеніе. Я вовсе не противникъ демократическихъ обществъ; эти общества совершенно согласны съ намѣреніями божьими, если въ нихъ не отсутствуетъ свобода. Меня печалитъ не то, что наше общество сдѣлалось демократическимъ, а то, что пороки, наслѣдованные нами отъ отцовъ, и наши собственные таковы, что у насъ, мнѣ кажется, очень трудно ввести и поддержатъ правильную свободу. А я признаюсь, что не знаю ничего ничтожнѣе общества демократическаго безъ свободы". Вотъ основное убѣжденіе автора, которое онъ сохранилъ ненарушимымъ впродолженіе двадцати лѣтъ тревожной политической жизни. Оно служитъ точкою отправленія всѣхъ выводовъ, разсѣянныхъ въ первомъ томѣ "Стараго порядка и революціи". Въ красной строкѣ этого перваго тома поставленъ вопросъ, служащій исходнымъ пунктомъ философіи новаго времени: отчего французская революція, несмотря на ея отчаянный радикализмъ, не утвердила во Франціи политической свободы? Весь первый томъ новаго труда Токвилля служитъ отвѣтомъ на этотъ вопросъ. Токвилль рѣшаетъ его цѣлымъ рядомъ выводовъ, почерпнутыхъ имъ изъ изученія старой Франціи и революціи. Онъ старается доказать, что большая часть всѣхъ тѣхъ преобразованій во внутреннемъ быту Франціи, которыя обыкновенно приписываются революціи, совершены не ею; что въ старой Франціи Лудовика XV существовали, частью въ зародышѣ, частно въ полномъ уже развитіи, почти всѣ тѣ идеи, стремленія и учрежденія, которыя, окончательно развившись или обновившись въ революціонную эпоху, перешли въ исторію съ именемъ революціи. Это въ равной мѣрѣ относится и къ тѣмъ явленіямъ стариннаго быта Франціи, въ которыхъ выражались успѣхи политической свободы, и къ тѣмъ, которыя, содѣйствуя прогресу государства, враждебно относились къ народной свободѣ. Съ другой стороны, въ лѣтописяхъ революціи Токвилль находитъ много такихъ явленій, которыя, враждуя съ преданіями монархической Франціи, въ сущности не мало содѣйствовали утвержденію во Франціи того демократическаго равенства, отрицающаго свободу, пагубнымъ послѣдствіямъ котораго Токвилль приписываетъ нынѣшнее плачевное положеніе дѣлъ во Франціи. Вообще, основная мысль Токвилля въ исторической части его труда та, что французская революція сдѣлала все, чтобъ утвердить во Франціи демократическое равенство, и ничего, чтобъ привить къ этому равенству политическую свободу.
Таково внутреннее содержаніе послѣдняго труда Токвилля. Оно, конечно, не исчерпывается тѣми краткими указаніями, которыя мы сдѣлали; но едва ли нужно излагать подробнѣе содержаніе книги, которую всѣ прочитали, которую многіе знаютъ наизусть. Неоконченность этого труда побудила многихъ думать, что Токвилль питаетъ антипатію къ революціи 1789 года, что онъ не сочувствуетъ ея принципамъ, что онъ силится двумя-тремя либеральными фразами замаскировать очень явный консерватизмъ. Едва ли надо заявлять, что подобныя обвиненія въ высшей степени несправедливы. Все дѣло заключается въ томъ, что Токвилль, яснѣе многихъ понимая условія политической свободы, былъ недоволенъ результатами революціи 1789 года; да и кто изъ людей, искренно преданныхъ свободѣ, можетъ быть доволенъ ими? Токвилль обвиняетъ революцію въ томъ, что она дала французамъ дурное политическое воспитаніе, что она, внушивъ имъ пламенный энтузіазмъ къ равенству, не научила ихъ цѣнить политическую свободу; что она пріучила ихъ довольствоваться призраками и оставаться равнодушными къ существенному. Онъ обвиняетъ ее въ томъ, что она произвела Наполеона, который развратилъ политическую нравственность французовъ и далъ революціонному движенію направленіе, прямо противоположное идеямъ и принципамъ 1789 года. Кто можетъ оспаривать справедливость всѣхъ этихъ обвиненій?
"Старый порядокъ и революція" былъ послѣдній трудъ Токвилля, поглощавшій всѣ его заботы въ послѣдніе годы жизни. Токвилль смотрѣлъ на него, какъ на произведеніе, съ которымъ имя его должно было перейти къ потомству. Все, что ни писалъ, что ни читалъ онъ въ послѣднее время, интересовало его лишь на столько, на сколько оно относилось къ главному труду его. Этому труду онъ посвящалъ, почти исключительно, все свое время; на немъ сосредоточивались всѣ его заботы, желанія и надежды. Онъ жилъ почти анахоретомъ, то въ своемъ замкѣ въ Нормандіи, то за-границей, то въ Сен-Сирѣ, небольшомъ мѣстечкѣ близь Тура, куда привлекалъ его богатый тамошній архивъ. Все рѣже и рѣже появлялся онъ въ свѣтѣ, который потерялъ для него всякую притягательную силу. Токвилль начиналъ чувствовать разладъ съ дѣйствительностью послѣднихъ лѣтъ его жизни. Переворотъ 2 декабря порвалъ жизненную связь, соединявшую его съ современниками; онъ отрекся отъ общества, которое казались ему недостойнымъ его симпатій. Онъ убѣдился, что общество промѣняло на политическую мишуру, на блестки, на игрушки тѣ высокіе идеалы, которые для него сохраняли еще всю свою обаятельную прелесть; онъ видѣлъ, какъ замирали кругомъ мысль и свобода, и чувствовалъ, что онъ остается одинъ живой среди развалинъ. Онъ распозналъ въ своей душѣ глубокое скорбное чувство, которое побуждало его сосредоточиться въ самомъ себѣ, уйти въ свой внутренній міръ. "Міръ съуживается для меня все болѣе и болѣе -- писалъ онъ въ 1853 году -- онъ заключаетъ въ себѣ всего пять-шесть лицъ, которыхъ общество мнѣ нравится и умиротворяетъ меня". Другое письмо его, писанное въ томъ же году и адресованное къ графинѣ де-Сиркуръ, еще полнѣе обрисовываетъ тотъ разладъ съ современностью, который ясно сознавалъ Токвилль въ послѣдніе годы своей жизни. Вотъ отрывокъ изъ этого письма, помѣченнаго: "Сен-Сиръ, 2 сент. 1853".
"Я приношу большую жертву, поселившись въ деревнѣ не у себя, чтобъ возстановить, если можно, свое здоровье въ этой мирной жизни, подъ яснымъ и теплымъ небомъ. Я не хочу, чтобъ такая жатва была напрасна, а для этого надо, чтобъ продолжительный и глубокій миръ заступилъ мѣсто столькихъ лѣтъ волненій и тревогъ политической жизни. Я нахожу здѣсь этотъ миръ, котораго не прерываютъ никакія заботы, потому что я ничего не имѣю, никого не знаю и ничѣмъ не хочу быть въ этой странѣ. Уединеніе здѣсь иногда уже слишкомъ глубоко, но въ наше время оно для меня пріятнѣе толпы. Не замѣтили ли вы во время путешествія впечатлѣнія, которое испытываешь, когда утромъ въѣзжаешь въ иностранный городъ, гдѣ все для васъ ново и незнакомо -- люди, языкъ и нравы? Вы находитесь посреди толпы, и, однакоже, чувство одиночества тяготитъ васъ сильнѣе, чѣмъ въ чащѣ лѣса. Вотъ это самое и происходитъ со мною посреди моихъ соотечественниковъ и современниковъ. Я замѣчаю, что нѣтъ почти ничего общаго между нашими чувствами и мыслями. Я сохранилъ склонности, которыхъ у нихъ нѣтъ болѣе;, я люблю еще страстно то, что они перестали любить; я имѣю непобѣдимое отвращеніе къ тому, что, повидимому, нравится имъ все болѣе и болѣе. Перемѣнилось не только время, переродилась, кажется, цѣлая раса. Я чувствую себя старикомъ посреди новаго поколѣнія. Есть исключеніе, конечно, для нѣсколькихъ лицъ, которыя могли бы привести меня въ связь съ остальнымъ обществомъ; но какое это общество, которымъ можно пользоваться въ Парижѣ? Есть ли теперь хоть одинъ салонъ, гдѣ не встрѣчаешь лицъ, съ которыми "менѣе всего желалъ бы видѣться?" Таковы были чувства Токвилля въ ту эпоху, и понятнымъ становится его стремленіе выгородить себя изъ современной дѣйствительности, уйти въ себя, сосредоточиться въ самомъ себѣ, посвятить всѣ свои мысли, чувства и заботы труду, который, обѣщая автору безсмертіе, давалъ ему въ то же время забвеніе всего окружающаго.