Безухов, как только поезд покатился по заграничным рельсам, сделался точно неуловим. В Берлине он сразу пропал на целый день, и Анна Львовна решительно не знала, что с собою делать. В Женеве, где они пробыли целую неделю, он забегал за нею, чтобы наскоро пообедать, и сейчас же исчезал с какими-то осторожно, вполголоса переговаривавшимися знакомыми, которых у него за границей оказывалось очень много. В Париже он даже поместился в другом отеле, особо от нее, и когда она раз зашла к нему, швейцар резко заявил ей, что никакого Безухова у них нет.
Но расточительная щедрость Безухова как бы возрастала по мере удаления от Петербурга. Подарки сыпались на Анну Львовну точно из рога изобилия. В Женеве она получила чудесные, очень дорогие часики с удивительным механизмом. В Париже Безухов прислал к ней какого-то молодого человека, который провел се чуть не по всем магазинам улицы Мира, советуя ей покупать все, что понравится, и везде расплачиваясь новенькими французскими банкнотами.
Но вдруг Безухов явился к ней, видимо, расстроенный и объявил, что сегодня же вечером они уезжают в Петербург.
-- Что такое? Почему? -- встревожилась Анна Львовна.
-- Меня вызывают дела! -- ответил Безухов.
Он сейчас же ушел, объяснив, в котором часу ей надо быть на Северном вокзале.
Очутившись вдвоем с Анной Львовной в купе международного вагона, Безухов снял шляпу и распахнул пальто, как будто ему было жарко.
-- Устал, -- сказал он, отвечая на ее вопросительный взгляд.
-- Да что такое случилось? -- спросила не перестававшая тревожиться Анна Львовна.
Безухов криво улыбнулся.