Толичеев томился, злобствовал, думал и припоминал.
Для него было ясно, что он попался, как член конспиративной организации. Кого-нибудь схватили раньше, нашли переписку, адреса, и добрались и до него. Ему всегда казалось, что доберутся, и в этом ожидании была своего рода пряность, поднимавшая нервы.
Но как он попал в революцию? Этого он хорошенько не знал.
Все произошло словно само собой, мимо него.
Он любил говорить, мечтательно, горячо, с каким-то странным опьянением, в котором бурлили и злоба, и любовь, и щемящий надрыв, смутно звавший на какое-то большое дело -- такое дело, которое могло бы или дать его жизни недостающий ей смысл, или отнять эту жизнь.
Он не думал, что увлекается политикой. Для него эти бесконечные, взвинченные разговоры были такой же тоскующей и страстной мелодией, как та, которую он извлекал из своей скрипки.
Бедная, старая, чудесная скрипка!
В сущности, он только ее одну и любил. Она так пела и плакала под его смычком, что конспиративные товарищи часами слушали ее, погружаясь в тихую задумчивость. Они находили в ней политический стон, а для Толичеева -- звучала только мелодия, отвечавшая какому-то брожению его души.
Он жил тогда в Москве, куда приехал с юга.
Организацию выслеживали. Надо было бежать. Толичееву удалось скрыться за границу. Там его снабдили фальшивым паспортом с этой фамилией (настоящая была другая) и направили в Петербург.