Онъ думалъ о себѣ, о жизни, о той роженицѣ, о своей богатой, все разраставшейся и хорошо оплачиваемой городской практикѣ, о тѣхъ несчастныхъ, забытыхъ, заброшенныхъ русскихъ деревняхъ, гдѣ медицинской помощи совсѣмъ нѣтъ, гдѣ эта же самая ужасная болѣзнь распространяется, какъ хочетъ, направо и налѣво, среди молодыхъ и среди старыхъ... Онъ много и долго думалъ обо всемъ этомъ.
Онъ опять и опять рисовалъ въ своемъ воображеніи нескладнаго, нерѣчистаго Мукосѣя дѣлающимъ вмѣсто него поворотъ у роженицы... Какъ тихо и скромно, съ какимъ полнымъ отсутствіемъ позы, съ какой волнующей душу простотой пошелъ онъ на страданіе и гибель! Никто не узнаетъ, ни отъ кого не будетъ ни похвалъ, ни благодарности, ни наградъ... Даже не въ какомъ-нибудь особенномъ порывѣ, не поднятый одушевленіемъ толпы, воинственными кликами, стремительнымъ сосѣдствомъ,-- въ одиночку, втихомолку, по собственному желанію, собственными старческими руками возложилъ онъ на себя чужое несчастье,-- и вотъ гибнетъ.
Зарѣчный думалъ объ этомъ, и въ душѣ его шла большая, важная, трудная работа, работа, которая,-- понималъ онъ,-- приведетъ къ большимъ и значительнымъ рѣшеніямъ.
Онъ даже предвидѣлъ эти рѣшенія. Онъ ихъ обдумывалъ, взвѣшивалъ. Но онъ ихъ еще не принималъ. Онъ видѣлъ, что рѣшенія еще смутны, не точны, они еще не созрѣли, не получили необходимой опредѣленности, не пріобрѣли достаточной власти надъ нимъ... И онъ ждалъ.
Ждалъ съ волненіемъ, но увѣренно, с яснымъ сознаніемъ, что день его придетъ.
И когда въ концѣ марта, наканунѣ Благовѣщенія, рядомъ съ другими врачами, шелъ онъ за катафалкомъ, на которомъ везли доктора Мукосѣя, и на которомъ везти теперь должны были бы, можетъ быть, его самого, онъ вмѣстѣ съ глубокой и острой печалью испытывалъ какую-то совсѣмъ особенную, новую, свѣтлую и милую радость.
Сіяло солнце. Снѣгъ стаялъ быстро, и влажный воздухъ былъ напоенъ ароматами весны и новой жизни. На старыхъ могилахъ пробивалась нѣжная травка. Грустно и трогательно пѣлъ сѣденькій священникъ въ золотой ризѣ, на которой играли золотые лучи, и, волнуя сердце, подхватывали свѣтлыя слова молитвы нѣжные дѣтскіе голоса хора...
По лицу доктора Зарѣчнаго катились слезы, а въ душѣ его надъ горькой печалью подымалась тихая, ласковая, всеоживляющая заря.
-- Ничего,-- говорилъ онъ себѣ,-- ничего... Теперь я знаю...
Онъ зналъ, что съ городомъ уже покончено, покончено съ нарядной, роскошной и удобной городской жизнью, и начнется теперь жизнь новая, истинно-трудовая, сплошь подвижническая, жизнь тамъ, въ заброшенныхъ, безпомощныхъ, покорно вымирающихъ русскихъ деревняхъ...