Зарѣчный обвелъ глазами грязноватыя, низенькія стѣны, некрашенный полъ, заплатанныя ситцевыя занавѣски на окнахъ и гипсовую кошку съ отбитымъ носомъ, стоявшую на дряхломъ комодѣ.
-- "Сребролюбіе"... Много тутъ получишь за свою работу...
Онъ взялъ гипсовую кошку въ руки, внимательно оглядѣлъ ее, потомъ поставилъ на мѣсто.
-- Ну, вчера то я, положимъ, у жены директора кредитки принималъ. Тамъ, дѣйствительно, мзда немалая. И вообще, чортъ возьми, иду, кажется, въ гору и завоевываю богатую практику. Годика черезъ два-три, пожалуй, сдѣлаюсь первымъ акушеромъ въ городѣ. Но вѣдь, во-первыхъ, это еще пока въ мечтаніяхъ; а во-вторыхъ, работать все-таки приходится тяжко, и очень часто въ условіяхъ самыхъ мучительныхъ... Вѣдь здѣсь что? Здѣсь сравнительно еще богачи. А когда поволокутъ тебя къ нищетѣ, къ голякамъ, въ, трущобу какую-нибудь... Грязь, вонь, роженица въ банѣ сто лѣтъ не была, нѣтъ въ квартирѣ простыни, нѣтъ на сулему, на вату, и хоть свои деньги выкладывай на все это... Да... А потомъ еще возьметъ какой-нибудь экривенъ поострѣе да въ фельетонъ тебя, чорта!! И подъ орѣхъ, и подъ ясень, и подъ палестинскій кедръ раздѣлаетъ. Алчные, молъ, врачи, жадные, безсердечные, гуманности у нихъ нѣтъ, души нѣтъ... Вотъ дьяволъ!.. А ты то самъ, Щедринъ Ювеналовичъ, ты статеечки свои, или тамъ разсказы, безвозмездно пишешь?.. Ага, то-то... Но если ты врачъ, то ты ближняго люби, люби его до седьмого поту и приноси себя въ жертву каждый день оптомъ и по мелочи. Это отъ тебя требуется всѣми. Да... А впрочемъ, чего это я адвокатствовать сталъ?-- прервалъ вдругъ свои размышленія Зарѣчный.-- Вѣдь и то сказать: превеликая скотина докторъ Смарагдовъ, напримѣръ. И его лечебница съ постоянными кроватями есть ни что иное какъ постоянный грабительскій притонъ...
Роженица стонала теперь тихо, протяжно. Опытное ухо Зарѣчнаго отличало въ ея стонѣ тѣ особенные, спеціальные оттѣнки, которые говорятъ не столько о боли даннаго момента, сколько о страхѣ грядущихъ мученій.
--А какой опасности подвергаешь иной разъ свое здоровье изъ-за паціентовъ,-- вспомнилъ вдругъ докторъ. И брови его нахмурились.-- Вотъ и эта роженица... Гдѣ-бы могла она захватить эту свою штуку?.. И знаетъ-ли мужъ?..
Съ хмурымъ встревоженнымъ лицомъ Зарѣчный сталъ ходить по зальцу. Комната была небольшая, мебель стояла въ безпорядкѣ, и шагать приходилось не по прямой линіи, а по зигзагамъ. Зарѣчный то и дѣло зацѣплялся за стулъ, за комодъ. Съ потолка спускалась лампа, она распространяла сильный запахъ керосина и копоти, а свѣта отъ нея было мало, и въ комнатѣ царилъ унылый сумракъ.
Въ безмолвіи ночи скоро послышалось звяканіе бубенчиковъ. Подъѣзжали сани. Зарѣчный вошелъ къ роженицѣ, наскоро вновь осмотрѣлъ ее, затѣмъ вышелъ въ сѣни.
Невысокаго роста человѣкъ, лѣтъ пятидесяти пяти, въ шубѣ съ потертымъ воротникомъ и въ большой "поповской" шапкѣ "подъ бобръ", согнувъ спину и держась руками за высокую кадку, снималъ калоши... Это и былъ хирургъ и акушеръ Мукосѣй, старый земскій врачъ. Лѣтъ двадцать онъ работалъ въ земствѣ, а совсѣмъ недавно, выжитый изъ любимой больницы новымъ предсѣдателемъ управы, переселился въ городъ и занялся частной практикой.
Зарѣчный тутъ же, пока старикъ раздѣвался, сталъ знакомить его съ положеніемъ роженицы. Мукосѣй слушалъ съ разсѣяннымъ, соннымъ видомъ, покачивалъ головою, какъ бы одобряя, и, слизывая съ усовъ снѣгъ и ледъ, бормоталъ.