Мукосѣй все смотрѣлъ на него подслѣповатыми глазками снизу вверхъ и, путаясь въ словахъ, негромко продолжалъ.
-- Малѣйшая тамъ ссадина на рукѣ или что, царапина,-- и тово... Готово... Зараженіе почти неизбѣжно... Т. е. я хочу сказать, зараженіе неминуемо... Да... Вѣдь вы не этотъ, не дѣлаете себѣ иллюзіи?..
"Трусить старикамъ,-- подумалъ Зарѣчный.-- И къ чему это онъ все? Вѣдь самъ же говоритъ, что если не сдѣлать поворота ребенка, ей не родить... Пугаетъ, и самъ пугается... А если ты такой пугливый и расчетливый, то не надо было дѣлаться врачемъ, надо было открыть харчевню или табачную лавочку"...
И съ новымъ -- такимъ пріятнымъ -- сознаніемъ своей смѣлости, своего безстрашія и своего превосходства надъ робкимъ, мямлющимъ старичкомъ, онъ отчетливо произнесъ.
-- Иду дѣлать поворотъ.
Мукосѣй положилъ свою маленькую пятерню на руку доктора.
-- Постойте... Торопиться не тово... не этотъ... некуда.. Пятью минутами позже, отъ этого роженицѣ хуже не станетъ...
Онъ опустилъ голову и погрузился въ раздумье. Большая желтая плѣшь его блестѣла отъ свѣта лампы, какъ металлическая. Роженица стонала. Сначала долгій, дрожащій, воющій стонъ, потомъ нѣсколько отрывистыхъ, коротковатыхъ выкриковъ. Затѣмъ опять протяжное, длительное завываніе... Графически это, можетъ быть, слѣдовало бы изобразить такъ: длинная, волнообразная, къ концу утончающаяся линія, потомъ нѣсколько отдѣльныхъ, не соединенныхъ между собой дугъ.
Мукосѣй молчалъ и тихонько посапывалъ мясистымъ носомъ. Было похоже, что онъ засыпаетъ.
"Одряхлѣлъ человѣкъ,-- подумалъ Зарѣчный.-- Совсѣмъ ужъ дуракомъ становится... Не надо было и звать его"...