Судья же остался на мѣстѣ, подлѣ забора съ остріями, подлѣ пустой будки, и задумчиво смотрѣлъ ему вслѣдъ.
-- А теперь я окончательно простужусь.-- думалъ онъ, кашляя.-- Надо скорѣе домой, въ постель, да горячаго молока...
И все-таки стоялъ.
Стоялъ и съ грустью смотрѣлъ въ холодную муть, гдѣ медленно и постепенно таяла тщедушная фигура Ильюшки.
Кіевъ.
"Современникъ", кн. XII, 1911