Судья этотъ не лишенъ былъ извѣстной проницательности. Онъ самъ много и долго страдалъ и оттого умѣлъ понимать и угадывать страданія другого...
Онъ былъ сынъ бѣднаго и многосемейнаго деревенскаго священника, учился на мѣдные гроши и еще до окончанія курса женился на институткѣ, по любви, но мало удачно. Жена его была бѣднѣе его, какъ и онъ, не имѣла ни связей, ни родства, и еще меньше, чѣмъ онъ, приспособлена была къ борьбѣ за существованіе...
Теперь у Борисоглѣбскаго было шесть человѣкъ дѣтей, въ достаточной степени развившійся туберкулезъ, и полное отсутствіе какихъ бы то ни было надеждъ на незначительное хотя бы облегченіе жизни...
Борисоглѣбскій былъ человѣкъ мягкій, кроткій, застѣнчивый, почти забитый. Онъ говорилъ тихо, смотрѣлъ всегда такъ, какъ если бы извиняться собирался... Онъ не умѣлъ постоять за себя и не зналъ, какъ отстоять себя. На его сѣромъ съ желтизною лицѣ, въ тусклыхъ, свѣтлыхъ глазахъ его, было неизмѣнное выраженіе доброты и печали...
Судья онъ былъ чуткій, справедливый. Населеніе судью любило. Начальство же прижимало... Мѣстное чиновничество, въ особенности "высшее", тоже обращалось съ нимъ нехорошо,-- фамильярно, снисходительно, а случалось даже, и брезгливо...
Онъ былъ слишкомъ тихъ, слишкомъ деликатенъ и уступчивъ, не умѣлъ быть строгимъ, не умѣлъ отказывать, когда его просили объ услугѣ.
Обидятъ его -- смолчитъ.
Обманутъ его -- вздохнетъ.
Оскорбятъ его -- онъ посмотритъ укоризненно, внутренно, въ уныніи, покряхтитъ -- и это все...
Кромѣ жалованья, средствъ у него не было. Жалованья же, при шестерыхъ ребятахъ и туберкулезѣ, хватало на жизнь только такую заплатанную и убогую, что показывать ее чужимъ людямъ было стыдно.