И оттого никто не бывалъ у Борисоглѣбскихъ, и Борисоглѣбскихъ никто не звалъ къ себѣ...
-- И щеголь же нашъ судья!-- насмѣшливо говорилъ исправникъ, бравый крашеный бородачъ, хапуга легендарный.-- Идетъ, чахотка, въ съѣздъ на засѣданіе, пальто въ дырахъ, шапка сальная, калоши чмякаютъ,-- чортъ знаетъ что! смотрѣть непріятно.
... И теперь, въ этотъ сѣрый, сумрачный и холодный осенній день, такой типичный для поры солдатскаго набора, на Борисоглѣбскомъ тоже было желтоватое, поношенное пальто, съ облѣзлымъ смушковымъ воротникомъ, и очень худыя, уже однажды залеченныя и наново развалившіяся калоши...
-- Пойди же, пойди, Илья, домой,-- опять сказалъ судья.
-- Нѣтъ, домой я не пойду,-- твердо возразилъ лудильщикъ.-- Никакъ это мнѣ невозможно. А если вы меня посадите въ арестный домъ, вы меня спасете, господинъ судья.
Борисоглѣбскій былъ въ большомъ затрудненіи. Онъ не зналъ, какъ ему поступить.
Собралась публика, на него смотрѣли, отъ него чего-то ждали, къ нему обращались съ совѣтами, съ предложеніями,-- и отъ этого сильно страдала застѣнчивость судьи. Зачѣмъ только подошелъ онъ сюда! Дернула нелегкая... Теперь всего лучше было бы уйти, скрыться незамѣтно и исчезнуть. Но какъ это сдѣлать?
А кромѣ того, что уйти неудобно, жаль оставить безъ помощи Ильюшку.
Теперь еще яснѣе, чѣмъ раньше, видѣлъ Борисоглѣбскій. что не пьяная дурь заставляетъ лудильщика умолять объ арестѣ. Есть что-то другое, значительное и важное, а что именно -- сразу не угадать...
-- Что-жъ... ну, что-жъ... ну, пожалуй, если хочешь, итди за мной,-- съ конфузливой улыбкой проговорилъ, наконецъ. Борисоглѣбскій.-- Все равно, я домой иду, мимо арестнаго дома... Иди, пожалуй, а я тамъ скажу...