-- Еще бы! Онъ обо мнѣ написалъ восторженную статью. "Art nouveau... conscience naïve... esprit libérateur... on est saisi par l'impression de grandeur, de mélancolie de ces symboles bleuâtres qui ont la poésie des grandes solitudes" {Новое искусство... наивная совѣсть... духъ освобожденія... васъ невольно охватываетъ ощущеніе величія, меланхоліи отъ этихъ голубоватыхъ символовъ, проникнутыхъ великой поэзіей пустыни...}...
-- Я приходилъ въ "Салонъ", останавливался передъ своей картиной и подолгу на нее глядѣлъ.-- "Mélancolie... poésie grandes solitudes"...-- а чортъ его знаетъ! а можетъ оно тутъ и есть,-- приходило иногда мнѣ въ голову. Отецъ у меня алкоголикъ, мать постница и богомолка,-- почемъ я знаю, какъ все это на моей душѣ отразилось... Видишь ли въ чемъ дѣло! Читать, ты знаешь, я не охотникъ; но довелось все-таки и мнѣ прочесть что-то такое о Ломброзо, о criminel-né. Родился, молъ, арестантомъ, такъ ужъ какъ тамъ ни хитри, а отъ Владимірки не отвертишься. Слыхалъ я также, что Эдгаръ По, американскій писатель, писалъ свои поэмы безсознательно, въ пьяномъ видѣ, мѣломъ на полу. Наконецъ, гдѣ-то я слыхалъ или читалъ про признаніе, кажется, Тургенева о томъ, что ему собственные герои сдѣлались понятнѣе послѣ того, какъ ихъ освѣтилъ и истолковалъ Добролюбовъ. Въ головѣ моей все это какъ-то сумбурно перемѣшалось, перепуталось и выходило что-то въ этомъ родѣ: я родился художникомъ, я artiste-né, я пишу безсознательно. Но критика мои работы понимаетъ и критика ихъ истолковываетъ.
-- И мнѣ, дѣйствительно, начинало иногда казаться, что отъ моей лиловой дѣвы и отъ змѣиныхъ головъ, выходящихъ изъ дыма, вѣетъ меланхоліей... А впрочемъ, я на счетъ этихъ мнѣ самому непонятныхъ талантовъ моихъ успокоился скоро. Тамъ сознательно, безсознательно я пишу, есть меланхолія или нѣтъ ея, это Богъ съ нимъ. Важно было то, что проба удалась, что успѣхъ я имѣлъ, людямъ нравится, имъ это пріятно, нужно... Ну и т. д. Оставалось только продолжать. И я продолжалъ.
-- А вѣдь я таки и въ самомъ дѣлѣ копировалъ когда-то въ Люксембургѣ "Зимнія видѣнія",-- прервалъ Жуйкинъ.-- Теперь припоминаю... И къ тебѣ, помню, копію приносилъ...
-- Вотъ, милый человѣкъ, вотъ! Именно съ этихъ-то видѣній благополучіе мое и пошло... Въ слѣдующемъ году я опять выставилъ лиловую дѣву. Но вмѣсто черепа я вложилъ ей въ руки летучую мышь, и змѣиныя головы вытянулъ уже не изъ дыма -- его я замѣнилъ обрывкомъ радуги,-- а изъ волосъ самой дѣвы. Асланбекова картиной этой была "e-b-l-ou-ie"! Толстый животъ тонкой цѣнительницы, когда она говорила о моемъ "génie", колыхался и раскачивался, какъ воздушный шаръ передъ подъемомъ. Арсенъ же, недолго думая, провозгласилъ меня одной изъ лучшихъ надеждъ молодой школы. Сдѣлалъ, молъ, я un immense progrès, un heureux et triomphal effort pour s'affranchir de la convention bête, des routines et des formules... {Огромный прогрессъ, счастливое и успѣшное усиліе для освобожденія себя отъ глупыхъ условностей и рутинныхъ формулъ.}. Онъ такъ яростно и пламенно меня превозносилъ, такъ много кричалъ объ alliance étourdissante, который въ моей душѣ заключили lyrisme gaulois съ mysticisme slave {Галльскій лиризмъ съ славянскимъ мистицизмомъ.}, что на меня обратилъ, наконецъ, вниманіе tout Paris. Обо мнѣ стали говорить въ художественныхъ кружкахъ. Я попалъ въ revue и въ шансонетки монмартрскихъ кабачковъ, и куплетисты острили, что мнѣ натурщицей служилъ le père de la Pudeur, т. e. старый сенаторъ Беранже... Наконецъ, пришла ко мнѣ цѣлая банда молодыхъ поэтовъ, совершенно мнѣ неизвѣстныхъ, и въ складчину устроили у меня пиръ и дебошъ. Поэты говорили, что я имъ братъ по духу, и въ доказательство читали переводы моей картины на стихи. Я стиховъ не понялъ, но пилъ съ поэтами много, и всего чаще, сколько могу теперь припомнить, чокался со мной и цѣловался нѣкоторый начинающій драматургъ, высокій, блѣдный юноша, съ странно сшитымъ, до полу доходившимъ рединготомъ, и съ цѣлымъ каскадомъ огненнаго шелка на безконечной шеѣ. Впослѣдствіи я узналъ, что свѣтило это было осуждено за проступокъ contre nature. Наказанія онъ, однако же, не отбывалъ, такъ какъ заблаговременно впалъ въ слабоуміе и помѣщенъ въ сумасшедшій домъ...
-- Ты это про Сенъ-Жермэна говоришь?-- сердито, почти вызывающе спросилъ Жуйкинъ.
-- Я это про тебя говорю.
-- Какъ про меня? Когда же я драмы писалъ?
Пташниковъ только рукой махнулъ.
-- Дѣла мои пошли хорошо. Тильбюри съ негритенкомъ у меня еще не было, но зарабатывать я сталъ шибко. Я завелъ обстановку и обстановку, конечно, необычайную. Мнѣ такую обстановку, какъ у всѣхъ, нельзя было. И такъ какъ говорили много объ alliance, который въ моей душѣ заключили lyrisme gaulois съ mysticisme slave, то я обстановку сдѣлалъ въ соотвѣтствіи съ этимъ именно alliance'омъ.