-- Вонъ у меня тамъ пишется картина,-- весело перебилъ его Пташниковъ,-- та самая, о которой Жуйкинъ говорилъ, que je touche le sublime du doigt. Она будетъ выставлена въ "Салонѣ", и черезъ недѣлю послѣ его открытія я ее оттуда уберу, заявлю, что недоволенъ ею, что я ошибся, что она никуда не годится... Ну, Жолибуа сейчасъ артикль накатаетъ,-- ему это не повредитъ,-- другіе подхватятъ... Подымется полемика, грызня, свалка... Надо будетъ, чтобы это подольше тянулось... Въ случаѣ чего, я интервьюеровъ позову и объявлю, что отрекаюсь отъ всей своей прежней художнической дѣятельности... Заявлю, что уѣзжаю,-- куда-нибудь на Филиппины... за вдохновеніемъ... или тигровъ бить, что-ли... Вотъ какъ это Сенъ-Сансъ практикуетъ... Словомъ, буду дѣйствовать, небо на землю стащу,-- и ужъ я надѣюсь на свою звѣзду,-- что заказъ отъ меня не уйдетъ... Вотъ увидишь.
-- Нѣтъ, я ухожу,-- рѣшительно заявилъ Жуйкинъ.-- До свиданія!
Пташниковъ вскочилъ и ухватилъ пріятеля за руки.
-- Сиди, тебѣ говорятъ!
Но вдругъ, уставившись на него широко раскрытыми глазами, онъ сталъ что-то соображать.
-- Tiens, tiens, tiens! Сегодня какое число? третье?
-- Третье,-- подтвердилъ Рябковъ.
-- А мѣсяцъ у насъ мартъ... а часъ теперь десятый... Такъ вѣдь это онъ на молитву спѣшитъ. Я тебѣ не говорилъ, Рябковъ? Вѣдь Жуйкинъ -- сектантъ, chèvriste.
-- Шевристъ? Какой шевристъ?
-- А чортъ его разберетъ! Знаю, что они тамъ каждое третье и семнадцатое число всѣхъ нечетныхъ мѣсяцевъ собираются въ подземелье, подвязываютъ къ спинѣ красныя крылья и поютъ предъ алтаремъ гимны. На алтарѣ у нихъ два бѣлыхъ козла и рыжая коза. Андрюшка grand prêtr'-омъ состоитъ.