-- Видишь, Ванюшка, не опровергаетъ!-- весело сказалъ Пташниковъ.-- "Всѣ вы, говоритъ, лучи..." Меня лично онъ тоже признаетъ лучомъ, даже очень яркимъ, даже ослѣпительнымъ. Себя же самого теперь не считаетъ ничѣмъ, но было время, когда онъ видѣлъ въ себѣ цѣлое солнце. Онъ писалъ тогда симфоніи и собирался произвести переворотъ въ музыкѣ. Перевернуть ему не удалось ничего, и онъ взялся за живопись. Ее онъ не возродилъ тоже, и сталъ изучать теологію. Поселился въ монастырѣ, у монаховъ-трапистовъ, и совсѣмъ уже приготовился перейти въ католичество, да вышла какая-то скверность, не подъ силу даже Жуйкину... Ну, онъ обидѣлся и убѣжалъ... Что ты послѣ этого еще затѣялъ, Михалычъ? я запамятовалъ.

-- Ничего не затѣвалъ, чортъ!-- Теперь уже было совершенно ясно, что Жуйкину пріятно, что говорятъ о немъ.

-- Послѣ этого онъ задумалъ писать изслѣдованіе о развратѣ. Реалистовъ и натуралистовъ онъ "терпѣть не можетъ", но наблюденія надъ жизнью считаетъ дѣломъ полезнымъ. И чтобы сдѣлать наблюденія, онъ затѣялъ наняться къ одной demi mondaine лакеемъ. Ну, она, конечно, сразу догадалась, что передъ нею не лакей, заинтересовалась Жуйкинымъ и оставила его при себѣ... въ качествѣ чего это, Андрей Михалычъ?

-- Я личнымъ секретаремъ у нея служилъ,-- съ достоинствомъ промолвилъ Жуйкинъ.

-- Ну вотъ... Секретарствовалъ онъ у нея мѣсяца три, она возила его съ собой повсюду,-- на скачки, въ театры, на балы... потомъ онъ ей надоѣлъ, и она его отослала.

-- Врешь, я самъ ушелъ.

-- Ну, положимъ, что ушелъ самъ... Потомъ онъ еще много другихъ хорошихъ предпріятій затѣвалъ, всѣхъ не припомню. Въ Индо-Китай ѣздилъ,-- но очутился почему-то въ Сиднеѣ. Стрѣлялся тоже, но, къ сожалѣнію, неудачно. Сейчасъ вотъ онъ спиритизмомъ занимается и астрологіей, находится въ постоянныхъ сношеніяхъ съ Маріей-Антуанетой, съ Годфридомъ Бульонскимъ, составляетъ гороскопы и можетъ въ точности объяснить, какая звѣзда управляетъ мною, когда я пишу, и какая командуетъ, когда я ѣмъ или парюсь въ банѣ... У княгини Асланбековой астрологъ этотъ одно время былъ въ большомъ фаворѣ. Она очень любила "новыхъ людей", любила ихъ даже больше, чѣмъ шампанское, а это много... Народу въ ея салонѣ бывало множество, и часто люди съ большими именами. Особенно льнули къ ней художники: она составляла галлерею и платила за картины огромные куши... Вотъ, вскорѣ послѣ моего дебюта въ "салонѣ", я на одномъ изъ "soirée" этой барыни былъ представленъ Жюлю Арсену, романисту и художественному критику, человѣку очень вліятельному. Арсенъ обошелся со мной очень ласково, сказалъ мнѣ много пріятнаго о моемъ дарованіи, но "мусорщиковъ" моихъ не похвалилъ.-- "C'est vieux èa, c'est bien vieux,-- сказалъ онъ.-- Et puis, je n'en sais rien, n'est-ce pas, mais je crois que vous êtes un peu nihiliste" {Это старо... и потомъ, я не знаю... но мнѣ кажется, вы немного нигилистъ.}.

-- "Mais c'est justement ce que je lui dis toujours {Это и я говорю ему постоянно.}",-- съ горячностью подхватила Асланбекова.

-- "Et ils sont tous comme èa chez nous, tous. Impossible de comprendre ce qu'ils font. Ils sont tous des arriérés, les artistes, les écrivains, tous, même les savants" {И таковы они у насъ всѣ. Невозможно понять, что они дѣлаютъ. Всѣ они отсталые: артисты, писатели, даже ученые.}.

-- Около получаса просвѣщалъ меня мосье Арсенъ, и фразы о новомъ искусствѣ, о новой красотѣ, о новыхъ идеалахъ такъ и сыпались.