Полагаемъ, что послѣ приведенныхъ примѣровъ, читатели признаютъ обоснованнымъ слѣдующее замѣчаніе Гирна:
"Среди народа, у котораго поэзія была въ теченіе столѣтій универсальнымъ способомъ выраженія душевныхъ движеній, мы естественно должны предположить существованіе благородныхъ идеаловъ въ обыденной жизни. Какъ ни бѣдны интеллектуально могутъ быть высшіе классы такого народа по сравненію съ такими же классами другихъ народовъ, мы едва ли можемъ сомнѣваться, что его низшіе классы морально и въ другихъ направленіяхъ духовной жизни стоятъ впереди нашихъ низшихъ классовъ. И японскій народъ дѣйствительно представляетъ намъ примѣръ такого соціальнаго явленія."
Для полнаго пониманія танкъ и хайкай {Европейскіе писатели называютъ хайкай "эпиграммой", понимая этотъ послѣдній терминъ въ древне-греческомъ смыслѣ, при которомъ эпиграмма не имѣла приписываемаго ей у насъ элемента насмѣшки.},-- содержащихъ часто, по своей краткости, только "намеки" или иногда даже только "восклицанія", какъ характеризуетъ ихъ Чамберлэнъ,-- требуется интимное знаніе той жизни, которую они отражаютъ. И это особенно вѣрно по отношенію къ поэмамъ, выражающимъ душевныя движенія: буквальный переводъ ихъ, въ большинствѣ случаевъ, ничего почти не сказалъ бы "западному" уму. Вотъ, напримѣръ, маленькое стихотвореніе, довольно патетическое съ японской точки зрѣнія:
Цоуцоуни
Кіоненъ сиситару
Тсума койиси.
Въ переводѣ оно говоритъ только слѣдующее: "Два мотылька... Прошлый годъ моя жена умерла!".
Для того, кто не знаетъ красиваго японскаго символизма, который представляетъ мотылекъ по отношенію къ счастливому браку, и стараго обычая посылать молодымъ со свадебнымъ подаркомъ пару бумажныхъ мотыльковъ ( оцо-мецо ), это стихотвореніе могло бы казаться даже менѣе, чѣмъ "общимъ мѣстомъ".
Или вотъ нѣчто, несравненно болѣе трогательное, хотя въ буквальномъ переводѣ, вѣроятно, еще болѣе темное или туманное, чѣмъ предшествующая поэма:
Мы ни симиру