Посмотримъ теперь, какимъ именно образомъ вліяніе философіи Чжу-си отразилось практически на этикѣ жизни японцевъ, т. е. какихъ "идоловъ житейской морали" оно создало?
Отвѣтъ на этотъ вопросъ весьма для насъ важенъ, не только потому, что онъ имѣетъ объясненную выше связь съ литературой Едосскаго періода вообще, но и потому въ частности, что онъ вполнѣ объясняетъ, какъ значеніе литературныхъ произведеній, изъ которыхъ составлена наша книга, такъ и данный нами ей титулъ "Душа Японіи". Въ самомъ дѣлѣ, уже упоминавшійся нами японскій писатель баронъ Суемацу говоритъ: {"Art and Literature".}
"Въ Японіи авторами произведеній фикціи всегда преслѣдуется идея поощренія того, что хорошо, и наказанія того, что дурно. Я знаю очень хорошо, что существуютъ противники такого направленія. Они говорятъ, что вымышленныя сочиненія должны преслѣдовать художественную цѣль и обрисовывать лишь реальную природу и реальные характеры. Я никоимъ образомъ не претендую на оспариваніе этого мнѣнія, но просто утверждаю, что въ Японіи такъ не смотрятъ на этотъ вопросъ. Вслѣдствіе этого у насъ вымышленныя дѣйствующія лица, выведенныя въ различныхъ литературныхъ произведеніяхъ, всегда несутъ заслуженную долю наказанія и получаютъ заслуженное вознагражденіе, и при этомъ авторы такихъ произведеній или исполнители послѣднихъ на сценѣ всегда ставятъ себѣ цѣлью произвести именно въ этомъ направленіи глубокое впечатлѣніе на умы читателей или зрителей, и всегда почти этого достигаютъ".
Но что же такое по этикѣ японцевъ считается "хорошимъ" или "дурнымъ", что не считалось бы такимъ же и у европейцевъ?
"Пороки и добродѣтели, въ общемъ, одинаковы, какъ у японцевъ, такъ и у насъ", разъясняетъ этотъ вопросъ Астонъ. "Но въ ихъ спискѣ моральныхъ прецедентовъ находимъ нѣкоторыя рѣзко бросающіяся въ глаза отличія. Наиболѣе достойнымъ вниманія примѣромъ является особенно видное положеніе, отводимое лояльности, которая въ кругѣ моральныхъ идей этого періода затемняетъ и отводитъ на второе мѣсто всѣ другія нравственныя обязательства. Лояльность эта не столько разумѣетъ почтительную покорность, которую обязаны являть всѣ подданные своему микадо, хотя въ теоріи это и не упущено, сколько вѣрность дайміо по отношенію къ сіогуну, а еще въ большей степени вѣрность и преданность людей изъ класса самураевъ". Ради своего господина вассалъ долженъ былъ пожертвовать съ радостью не только собственной своей жизнью, но жизнью и честью тѣхъ, кто былъ ему наиболѣе дорогъ и близокъ. Вмѣстѣ съ лояльностью самураи соединяли и неустрашимое мужество и способность безкорыстнаго самопожертвованія, "доходившія до такой степени, что параллели имъ мы можемъ найти развѣ только въ древнемъ Римѣ"... "Политическая система, поддержкой которой была эта добродѣтель, (т. е. лояльность по отношенію къ своему господину) теперь является дѣломъ прошлаго", замѣчаетъ Астонъ. "Дайміо и сіогуны не существуютъ болѣе. Но тѣ, кто знаютъ Японію настоящаго времени, охотно признаютъ это же самое качество, проявляющееся въ духѣ національнаго патріотизма и въ рвеніи исполненія общественныхъ обязанностей, что почетнымъ образомъ отличаетъ потомковъ прежнихъ самураевъ ".
Приведенное сейчасъ мнѣніе Астона, отводящее сохраненію "духа самураевъ" въ современной Японіи такую видную роль, раздѣляется и другими "западными" авторами сочиненій объ этой странѣ, написанными на основаніи личнаго ихъ съ нею знакомства. Такъ напримѣръ, Джэнъ (Jane) -- авторъ капитальнаго труда о современномъ японскомъ флотѣ { The Imperial Japanese Navy, by Fred. T. Jane.-- London, 1904.}, заинтересовавшійся изученіемъ "культа самураевъ" потому, что въ офицерскій составъ этого флота входятъ въ большомъ числѣ лица, принадлежащія семействамъ бывшихъ самураевъ, говоритъ, что послѣдніе "воспитывали въ себѣ спартанскія добродѣтели; и Японія будетъ теперь, можетъ быть, пожинать тѣ блага, которыя были посѣяны въ минувшія столѣтія подготовительнаго воспитанія!" Читатели не посѣтуютъ на насъ поэтому за то, что ниже мы еще возвращаемся къ вопросу о свойствахъ типичнаго самурая.
Рядомъ съ лояльностью "по японской скалѣ добродѣтелей" стоитъ сыновняя почтительность или,-- какъ приличнѣе назвать ее, сообразно значенію въ моральномъ кодексѣ японцевъ,-- "сыновнее благочестіе". Выдающійся японскій теологъ Хирата говоритъ объ этой добродѣтели такъ:
"Благоговѣніе предъ памятью предковъ есть главное начало всѣхъ добродѣтелей. Никто изъ тѣхъ, кто исполняетъ свою обязанность по отношенію къ нимъ, никогда не будетъ непочтителенъ къ богамъ или къ своимъ живымъ родителямъ. Такой человѣкъ будетъ также вѣренъ своему повелителю, преданъ своимъ друзьямъ и любезенъ и мягокъ со своей женой и дѣтьми. Ибо суть этого благоговѣнія заключается въ истинномъ сыновнемъ благочестіи. Эти истины подтверждаются книгами китайцевъ, которые говорятъ, что "вѣрный подданный выходитъ изъ воротъ благочестиваго сына",-- и далѣе: "Сыновнее благочестіе есть основаніе всѣхъ благихъ дѣяній".
Лояльность и сыновнее благочестіе включали въ число главныхъ обязанностей самурая, по отношенію къ своему господину, или сына по отношенію къ своимъ родителямъ, месть за нихъ: "Забвеніе обидъ не имѣло мѣста въ моральномъ кодексѣ японцевъ этого времени. У нихъ не было болѣе неукоснительнаго нравственнаго обязательства, какъ безжалостно мстить за незаслуженную смерть и безчестіе родителей и господина. И что это было такъ не только въ теоріи, тому имѣется много хорошо извѣстныхъ примѣровъ изъ дѣйствительной жизни".
Послѣ изложеннаго читатели поймутъ, почему, руководствуясь желаніемъ дать въ нашей книгѣ "литературныя иллюстраціи" этическихъ основаній жизни японцевъ, мы выбрали ту изъ историческихъ повѣстей ея -- "Сорока семь рjниновъ" (стран. 1),-- въ которой восхваляется лояльность вассаловъ и описывается месть ихъ за своего господина,-- и тотъ изъ романовъ наиболѣе прославленнаго японскаго писателя Бакина -- "Плѣнникъ любви" (стран. 100),-- который, какъ говоритъ самъ его авторъ, "написанъ для того, чтобы способствовать утвержденію сыновняго благочестія среди молодежи".