Оба упомянутыя произведенія, иллюстрируя значеніе для японца нравственныхъ обязательствъ, налагавшихся лояльностью и сыновнимъ благочестіемъ, свидѣтельствуютъ въ тоже время и о томъ, что передъ наличіемъ этихъ обязательствъ для самурая блѣднѣетъ значеніе самой жизни. Самурай не только обязанъ пожертвовать ею тогда, когда нужно для спасенія жизни или чести его господина или родителей, но не долженъ уступать жаждѣ жизни и въ томъ случаѣ, когда судьба лишила его возможности исполнять эти обязательства. Наконецъ, еще больше: самурай могъ жить только "безупречнымъ" и потому долженъ былъ предпочитать смерть желанію жить и въ такихъ, напримѣръ, случаяхъ, когда дѣлалъ грубый промахъ, ошибался въ сужденіи и потому не могъ выполнить даннаго слова и т. п. Идеализація такого требованія отъ самурая превосходно изображена въ напечатанномъ въ нашей книгѣ граціозномъ разсказѣ "Исполненное обѣщаніе" (стран. 130).
Уже изъ сказаннаго видно, что моральный кодексъ разсматриваемой эпохи не дѣлалъ никакого возраженія противъ самоубійства. Напротивъ, поводы, въ силу которыхъ самурай обязанъ былъ совершить послѣднее, "неисчислимы". При этомъ, чтобы актъ самоубійства не граничилъ "съ трусливымъ уходомъ отъ жизни", этика самураевъ предписывала имъ умерщвленіе себя мучительнымъ образомъ,-- чрезъ харакири. Актъ этотъ игралъ столь большую роль въ бытѣ японцевъ Едосскаго періода, а потому и въ литературѣ его, что мы считаемъ необходимымъ остановиться на немъ, при чемъ предоставимъ истолкованіе сущности и психологическихъ обоснованій его современному намъ японскому автору, профес. сору токійскаго университета Инацо Нитобе {Inazo Nitobe. " Bushido. The soul of Japan. An Exposition of Japanese thought". Токіо. 1900.-- Терминъ Буси означаетъ самурай, благородный воинъ. Бусидо значитъ -- кодексъ чести благороднаго воина; но профессоръ Инацо Нитобе понимаетъ значеніе этого кодекса такъ широко, что пояснилъ титулъ Bushido въ своей книгѣ словами "The Soul of Japan", т. e. "Душа Японіи".}.
"Харакири есть типъ того, что ожидало самурая, когда онъ позорилъ себя. Названный сейчасъ терминъ употребляется нерѣдко, хотя надо сказать, что у насъ онъ чаще замѣняется словомъ сеппуку или каппуку и относится къ "операціи", процессъ которой самъ по себѣ безспорно отвратителенъ. Но было бы, однако, ошибкой смотрѣть на послѣдній, какъ на другіе подобные ему процессы, съ чисто реальной точки зрѣнія. Что за отталкивающее зрѣлище представляетъ, напримѣръ, картина Тиссо на тему о міровой трагедіи на горѣ Голгоѳѣ для человѣка, который никогда не слышалъ о жизни Христа. Сцены смерти, даже въ лучшихъ случаяхъ, не всегда драматичны и живописны. Лишь исторія надѣваетъ вѣнецъ на мученическую смерть героевъ, и жизнь, которою жилъ покойный до своей кончины, отнимаетъ у смерти агонію и другіе непривлекательные атрибуты. Если бы это не было такъ, то кто выпилъ бы философски чашу яда или принялъ бы кротко евангельскій крестъ? Если бы сеппуку была форма наказанія, налагаемаго только на грабителей и карманныхъ воровъ, то она вполнѣ заслуживала бы буквальнаго перевода "вспарываніе желудка", и поэтому вѣжливо избѣгалась бы въ вѣжливомъ обществѣ. Мы можемъ сказать объ этомъ процессѣ то, что сказалъ Карлейль о религіозномъ нищенствѣ, т. е. что "оно не было ни въ чьихъ глазахъ красивымъ и почетнымъ дѣломъ до тѣхъ поръ, пока благородство тѣхъ, которые предавались ему, сдѣлало его почетнымъ въ глазахъ нѣкоторыхъ".
" Сеппуку " { Сеппуку китайское слово; оно употребительнѣе, чѣмъ терминъ харакири среди японцевъ высшихъ классовъ потому, что послѣдніе предпочитаютъ китайскія слова въ такихъ, примѣрно, случаяхъ, въ какихъ мы обращаемся къ латинскому языку".} буквально обозначаетъ "разрѣзываніе желудка". Эта форма смерти была привилегіей ограниченнаго круга японцевъ -- самураевъ-двумечниковъ. Иногда сеппуку было наказаніемъ, налагавшимся властью, иногда же оно могло быть наложено человѣкомъ на себя добровольно; иногда это была жертва (быть можетъ, я могу сказать, символическая?) жизнью за идею; иногда также -- послѣднимъ убѣжищемъ, подъ защиту котораго укрывалась честь. Когда харакири предписывалось, какъ наказаніе, то это было равносильно тому, что виновный сознаетъ свое собственное преступленіе; какъ будто бы онъ говорилъ: "я поступилъ ошибочно; я стыжусь передъ своей собственной совѣстью. Я наказываю себя своею собственною рукой, потому что я самъ осуждаю себя". Если обвиняемый былъ невиненъ, онъ все-таки часто предпочиталъ совершить надъ собою сеппуку; и тогда онъ разсуждалъ такъ: "Я невиненъ; и покажу вамъ свою душу, по которой вы можете судить меня сами". Весьма естественнымъ является часто задаваемый иностранцами вопросъ: "почему именно желудокъ избирается японцами для операціи самоумерщвленія?" Мнѣ кажется" что отвѣтъ на это можетъ быть разрѣшенъ ссылкой на физіологическое вѣрованіе о вмѣстилищѣ души. Гдѣ лежитъ сущность жизни?-- вопросъ, ставившійся и обсуждавшійся мудрецами всѣхъ вѣковъ. Древніе еврейскіе пророки говорили, что въ кишкахъ; греки считали вмѣстилищемъ души (ϑυμὸς) φρὴν {Одно изъ многихъ значеній греческаго слова ϑυμὸς передается понятіемъ "духъ", въ смыслѣ "умъ", и "сила воли". Слово же φρὴγ ближе всего передается анатомическимъ терминомъ: "грудобрюшная преграда". Разсматриваемыя два слова ϑυμὸς и φρὴγ употребляются рядомъ и синонимически у Гомера, при чемъ первое имѣетъ психическій, а второе -- физическій оттѣнокъ,-- т. е. какъ будто φρὴγ считается вмѣстилищемъ ϑυμὸς. Ред. }, французы -- ventre, японцы -- хара. Это -- вполнѣ опредѣленный терминъ, обозначающій всю переднюю часть торса. Нахожденіе въ желудкѣ серіозныхъ гангліоническихъ центровъ, которые чрезвычайно чувствительны ко всякому физическому воздѣйствію, поднимаютъ вѣру въ то, что именно здѣсь вмѣстилище души. Когда Шекспиръ влагаетъ въ уста Брута слова: "Thy (Caear's) spirit walks abroad and turns our swords into our proper entrails" {См. "Юлій Цезарь": актъ V, сцена III. Козловъ вѣрно передалъ смыслъ этихъ строкъ такъ:
... "Ты (Юлій Цезарь) носишься надъ нами злобнымъ духомъ
И противъ насъ самихъ ты обращаешь оружье наше".
Но въ цѣляхъ японскаго профессора очевидно важенъ не только смыслъ, а и буквальный переводъ этихъ строкъ, при которомъ окончаніе разсматриваемаго обращенія Брута къ духу Цезаря пришлось бы редактировать такъ: "И обращаешь наши мечи въ наши собственныя кишки". (Слово entrails значитъ: внутренности животнаго; синонимъ его: intestine кишка). Ред. }, не способствовалъ ли онъ своимъ вѣскимъ авторитетомъ тому, чтобы такое повѣрье считалось вѣроятнымъ. Съ точки зрѣнія практическаго "трудосберегающаго" Запада, ничто не можетъ быть менѣе необходимымъ и болѣе глупымъ, какъ прохожденіе черезъ всю эту болѣзненную операцію, когда пистолетный выстрѣлъ или доза мышьяка достигаетъ цѣли также хорошо. Но должно помнить, однако, что идея Бусидо о сеппуку не имѣетъ въ виду только "закончить тысячу и одну болѣзней, которыхъ тѣло служитъ наслѣдникомъ". Смерть, какъ таковая, не являлась "страстно желаемымъ концомъ". Этотъ поступокъ въ жизни или эту смерть предписывала честь, а честь никогда не мирится съ мыслью о трусливомъ уходѣ отъ жизни. Хладнокровное размышленіе, безъ котораго сеппуку было бы немыслимо, должно было доказать, что оно не было рѣшено въ поспѣшности или въ состояніи невмѣняемости. Ясное сознаніе отмѣчало каждый шагъ этого процесса. Страданія, которыя онъ неизбѣжно вызывалъ, были мѣриломъ твердости, съ которой рѣшеніе было принято. Однимъ словомъ, совершавшій сеппуку могъ сказать: "Будьте свидѣтелями, что я умираю смертью храбрыхъ; я не уклоняюсь ни отъ какого требованія, которое предъявляется отъ храбраго". Для самурая смерть, на полѣ ли битвы или въ мирное время на циновкахъ (какъ говоримъ мы), была славнымъ вѣнцомъ, "тѣмъ послѣднимъ въ жизни, для котораго совершено было первое", и поэтому она должна была быть обставленной вполнѣ согласно съ понятіемъ о чести".
Пусть каждый читатель самъ отвѣтитъ на вопросъ о томъ, въ какой мѣрѣ можно "сочувствовать" вышеприведеннымъ разсужденіямъ японскаго профессора о харакири съ европейской точки зрѣнія; но несомнѣнно то, что, прочтя ихъ, нельзя не признать, что обычай этотъ является яркой характеристкой психологіи того класса японскаго народа, представителями котораго были самураи.
Въ отрывкѣ изъ японскаго сочиненія "Юки но Акебоно", напечатанномъ ниже (стран. 32-я), описаны обычныя детали церемоніи харакири, обусловленныя требованіями этикета, исполненіе которыхъ возможно лишь при "баснословномъ" почти, съ нашей точки зрѣнія, самообладаніи человѣка, готовящагося оставить этотъ міръ и испытывающаго и нравственныя и физическія муки. Но, однако, такое самообладаніе именно и проявлялось самураями не только въ воображеніи авторовъ литературныхъ произведеній, а и въ дѣйствительности; и фактъ этотъ признаетъ всякій, кто имѣлъ случай прочесть описаніе Митфордомъ {Въ переводѣ на русскій яз. это описаніе можно прочесть въ статьѣ нашей "Театръ въ Японіи", въ журналѣ "Міръ Божій", 1904 г. No 12.}, какъ очевидцемъ, церомоніи совершенія харакири, по повелѣнію микадо, японскимъ офицеромъ въ Кобе въ 1870 году.
Въ умѣ читателя, ознакомившагося съ видной ролью женщины въ произведеніяхъ классическаго періода японской литературы, естественно возникаетъ вопросъ, отличается ли чѣмъ-нибудь въ этомъ отношеніи отъ послѣдняго Едосскій періодъ? Отвѣтъ будетъ утвердительный: Отличается радикально; и причина этому -- въ корень измѣнившееся съ тѣхъ поръ положеніе женщины въ странѣ Восходящаго Солнца.