Когда они, наконец, спохватились, что Алексею пора отдохнуть, было уже около пяти утра.
Выйдя от Гречкина, Алексей и Женя остановились в коридоре. Им обоим было трудно расстаться сразу. Алексею хотелось сказать Жене что-нибудь очень хорошее, от самого сердца. И он чувствовал: она ждет его слов.
— Не умеем мы говорить в глаза хорошее. И я не умею, как все...
Он умолк, вдруг поняв: Женя любит его. За пятнадцать дней, пока его здесь не было, увлечение выросло в настоящее чувство, какого она еще не ведала. Сейчас она вся тянулась к нему, ждала, чтобы он обнял ее и молча прижался лицом к ее лицу. Он смутился, признавшись себе: ему тоже хотелось обнять Женю.
Девушка и не подозревала, что произошло в душе Алексея за несколько секунд, а он уже овладел собой. На ее чувство он не мог ответить тем же. Просто ему было одиноко, сиротливо, холодно, захотелось тепла, трогала забота и доброта Жени.
«Нет, не хочу, нельзя! — резко одернул он себя. — Потом никогда не простишь себе этого».
И оттого, что ему хотелось тепла и тянуло к девушке, он суховато сказал:
— Это хорошо, что о тебе так говорят. Молодец! Я рад, очень рад...
— Спасибо, Алеша... Я многим обязана тебе, — сказала Женя, как-то потускнев.
В одиночестве Ковшов долго расхаживал по новой комнате. Он передумал свои отношения к Жене и решил, что поступил так, как и должен был поступить. Вместе с тем он жалел девушку — ее опечаленное лицо стояло перед его глазами. Запнувшись о ковер, Алексей ощутил страшную усталость, у него подкашивались ноги, мучительно хотелось спать. Через час предстояло сесть за работу — уже не стоило ложиться. Но постель так манила его к себе, что он не удержался и, не раздеваясь, прилег на ворсистое одеяло — хоть немного полежать. И в тот же миг глубокий сон охватил его. И должно быть, уже во сне вспомнились ему давние слова отца: «Много, Алексей, на свете хороших людей, очень много. Жаль, мы не всегда замечаем их и не всегда им верим. А надо бы и видеть, и больше верить им...»