Проснулся он словно от толчка и в страхе схватился за часы. Оказывается, спал Алексей всего один час. Еще через десять минут он уже сидел в кабинете и, что-то насвистывая, обдумывал свою часть доклада. В ней надо было отчитаться во всем виденном и сделанном на трассе. Вторую половину доклада с окончательными выводами по левобережному варианту нефтепровода писал Беридзе.
За стопкой мелко исписанных листов и застал Алексея Кузьма Кузьмич. Еще с порога старик увидел осунувшееся, потемневшее лицо молодого начальника, сидевшего в полушубке. Ковшов быстро водил пером по бумаге, озабоченно морщась и неумело держа во рту папиросу. Волосы его небрежно рассыпались по обе стороны лба.
Появление Тополева было некстати. «В экую рань пришел, сидел бы дома!» — подумал с досадой Алексей. Но тут же приметил необычное состояние старого инженера. Тополев явно был чем-то взволнован и устремился прямо к нему. Бросив перо, Алексей поспешно пожал руку, протянутую стариком.
— Алеша, — сказал Кузьма Кузьмич, и Ковшова поразило это короткое обращение; он никогда не слышал его и не ждал услышать от Тополева. — Мне нужно поговорить с вами. Предупреждаю: разговор не деловой, не служебный, но он необходим мне и, может быть, вам. Если можете, отнеситесь к нему без насмешки и неприязни. Через час начнется рабочий день. Зазвонит телефон, ворвутся люди с их неотложными вопросами. И тогда я, наверное, не захочу уже сказать вам ни одного неофициального слова, вы же не захотите меня слушать. А разговор должен состояться. Я виноват в том, что между нами образовался лед, и я первый буду ломать его...
Старик на секунду замолк и вопросительно посмотрел на Ковшова. Тот озабоченно покосился на не дописанный доклад, сказал серьезно и сочувственно:
— Я слушаю вас, Кузьма Кузьмич. Вы садитесь.
— Алеша... Один умный человек напомнил мне на днях слова Владимира Ильича Ленина: «...не так опасно поражение, как опасна боязнь признать свое поражение, боязнь сделать отсюда все выводы». Он напомнил мне их неспроста и весьма кстати. Я потерпел в жизни страшное поражение и не понимал, не признавал его. Теперь я признал свое поражение и сделал выводы. С этого мне и хочется начать наш разговор. Только заклинаю вас, не удивляйтесь странности разговора, этой неожиданной эксцентричности моей и беспорядочности того, что я наговорю...
Алексей в самом деле был удивлен, даже оторопел вначале от сбивчивой и страстной речи всегда молчаливого старика-нелюдима. Спеша и перескакивая с темы на тему, Кузьма Кузьмич говорил о том, что с некоторых пор, незаметно для себя, попал в плен неправильных, рабских представлений о жизни и сейчас, от могучего толчка извне, все возмутилось и перевернулось в нем. Он говорил о выступлениях товарища Сталина шестого и седьмого ноября, о совещании у Залкинда и обличительной речи Пети Гудкина, о гибели генерала Миронова и своем племяннике Володе, о друзьях детства и о клятве юности в домике над Днепром, о непостижимом беге времени и об утере им чувства ритма жизни, о Моцарте и Сальери, о патроне своем Грубском — носителе гнусной теории самодовольного мещанства, именуемой «лояльностью» отсталыми инженерами его возраста. «Не трогай меня, и я тебя не трону — вот что означает это мудреное слово!» — негодовал старик. И конкретный результат: равнодушное, почти злорадное его, Тополева, отношение к благороднейшей попытке отвергнуть старый проект нефтепровода и создать новый. «Да, да — признаюсь в этом, Сальери Адунский, черт меня побери!»
Тополев перевел дыхание и перескочил на новую тему.
— Алеша, — продолжал он, теребя в руках красный платок, — помните: человек должен быть всегда недоволен собой. Никогда не вините обстоятельства в своих неудачах, вините только себя. Не останавливайтесь. Не успокаивайтесь, не остывайте, не старейте душой. Не соблазняйтесь легко доступными мелкими радостями жизни за счет менее доступных больших радостей. Есть в жизни ближняя и есть дальняя перспективы. Никогда не довольствуйтесь ближней.