В кабинет заглянула уборщица — мрачная старушка с ведром и тряпкой в руках. Увидев Алексея, она закивала головой и хотела войти, чтобы сделать уборку. Ковшов замахал рукой, и она, постояв в недоумении, исчезла. Потом показался Филимонов, Алексей и его остановил на пороге. Тополев продолжал говорить, стоя в расстегнутом пальто с поднятым воротником, в шапке и большом теплом шарфе, намотанном вокруг шеи. Он ничего и никого не видел, кроме Алексея, и не сводил с него глаз.
— Жизнь коротка, она длинна только для праздных людей. Берегите время! Но не думайте, что я призываю вас беречь себя самого. Боже избави, наоборот! Не надо беречь себя от жизни. Есть такая поговорка: тот хорошо прожил, кто хорошо спрятался. Это страшная поговорка, она нам не подходит — ни мне, ни вам. Оставим ее Грубскому и ему подобным! Всего себя отдавайте жизни, но не поддавайтесь ее течению безвольно. Будьте всегда целеустремленны. Взвешивайте каждую минуту с точки зрения труда на пользу людям.
На минуту он задумался. Потом еще поспешнее продолжал:
— Не позволяйте только, чтобы так называемая текущая работа подчинила вас себе. Нет, вы ее подчиняйте себе. Не поймите, будто учу вас высокомерному отношению к черной работе и к мелочам. Нет и нет! Я хочу сказать, что работа всегда должна быть призванием. Я не только не отрицаю черной работы, напротив, я призываю вас любить и мелочи. Из них составляется драгоценный опыт. Я наблюдал за вами и знаю — вы подчас все хотите сделать быстро, за пять минут, готовы пренебречь многим. Поймите, это недопустимо!
Старик снова махнул рукой с зажатым в ней красным платком, и жест этот был похож на аварийный сигнал.
— Вдумайтесь, Алеша, в то, что я сказал. Я имею право человека, наученного жизнью, предостеречь вас, и я предостерегаю. Не дай бог, если однажды с вами произойдет то же, что со мной: утратив на время ритм жизни и очнувшись вдруг от какого-нибудь сильного толчка, вы убедитесь, что время ваше, сила ваша, ум, талант разменяны на медяки... Ах, как мучительно и страшно, дорогой мой, подводя баланс прожитого, убеждаться в том, что многое непростительно утрачено без пользы, без смысла, понапрасну...
Тополев порывисто и горько закачал головой. Взволнованность его передалась Алексею. Озабоченное и потемневшее от зимнего загара лицо Ковшова просветлело. А Тополев внезапно замолчал и грузно опустился в кресло. Выговорившись, он словно очнулся от забытья. Увидел платок в своей руке и поспешно спрятал его. Снял шапку, размотал шарф, опустил поднятый воротник пальто — ему было жарко.
Алексей молчал. Старик поднял глаза и, следуя за взглядом Ковшова, повернул голову к двери. Там стояли Гречкин, Женя, Петя Гудкин, Кобзев и Филимонов, за их спинами виднелось крупное лицо Либермана. Они видели, что у Ковшова с Тополевым происходит какое-то объяснение, но не понимали, почему нельзя прервать его и почему Алексей не хочет, чтобы они вошли.
Ковшов видел, как досадливо поднялись брови у старика, как он поморщился, уже раскаиваясь, очевидно, в том, что разговорился.
— Что ж, кончим на этом. Разговор не удался, — пробормотал он.