— Извините меня, товарищи, — обратился Алексей к стоявшим у двери. — Я очень занят с Кузьмой Кузьмичом и оторваться никак не могу. Через полчаса я разыщу вас всех.
Недоумевая, они ушли. Тополев сидел с застывшей на лице горькой усмешкой.
— Кузьма Кузьмич, дорогой мой, — тихо сказал Алексей, и старик сразу успокоился. Молодой инженер стоял перед ним с оживленным лицом, и по одному выражению его глаз можно было понять: все, что сказал Тополев, он принял всерьез. — Поверьте мне, и самое ваше обращение ко мне, и все то, что вы сказали, тронуло меня до глубины души. На откровенность вашу я отвечу откровенностью. — Алексей попробовал затянуться, но папироса его давно погасла, и он напрасно терзал ее губами.— Сейчас трудно найти человека спокойного и довольного собой. Больше того, я перестану доверять человеку, если увижу его сейчас самодовольным и спокойным. Для меня самого все эти месяцы переполнены переживаниями, каких я вовсе не знал раньше. Я ведь был на фронте, вдохнул пороховой дым, а где вдруг очутился! Мне хотелось вернуться в строй и так трудно было смирить этот порыв и правильно все понять.
Алексей отбросил, наконец, потухшую папиросу. Взгляд его упал на черновик незаконченного доклада. Он решительно отодвинул листки прочь.
— Я вряд ли сумею обрадовать вас какими-нибудь откровениями, — засмеялся он, смущенный напряженно пытливым ожиданием Тополева. — Я так себе представляю: нам просто надо высказаться, раз мы так долго молчали. Потом нам будет легче работать. — Алексей сделал паузу, и старик согласно кивнул головой. — Мне только хочется сказать слово в вашу защиту от ваших же нападок. Я не знаю, что произошло однажды в вашей жизни, отчего вы с некоторых пор замкнулись в себе. Но и я, и Беридзе, и Залкинд, и другие товарищи понимали: мы видим сейчас перед собой не настоящего Тополева, а какого- то подмененного человека, не в форме, что ли. Если вы хотите, то и Петя Гудкин понял это, иначе он не тронул бы вас. И мы не ошиблись: есть разница между Тополевым и Грубским!..
Алексей протер глаза — бессонные ночи, давали себя знать, ему было трудно смотреть, будто глаза его были засорены.
— Скажите все же, дорогой Кузьма Кузьмич, какие же практические выводы вы сделали для себя? Ведь, если не понять вашего сегодняшнего состояния, то можно предположить, что вы разочаровались в своей специальности инженера-строителя, в своем призвании, отдав ему без малого сорок лет. Почему же?
Тополев дернулся в кресле.
— Не надо обо мне. Из такого столетнего деда уже ничего путного не смастеришь. Я хочу только, чтобы мой печальный опыт послужил уроком для вас, человека, начинающего жить.
Алексей упрямо качнул головой, прядь волос свесилась ему на лоб.