— Медведь! Что же она тебе ответила?..
— Ничего... Ничего не ответила! Отошла в сторонку, будто испугалась чего-то. Стоит, понимаешь, горькой сиротиной, а я и подойти не смею. Ты скажи, Алексей, что мне теперь делать? Я все ждал... все ждал!.. Раньше мешало что-то. Теперь она вырвала этого Константина из сердца. Но не любит она меня и не полюбит!..
— Ты ее не понимаешь, пожалуй, — не сразу ответил Ковшов. — Ольга тебя любит и с каждым днем будет любить сильнее. Только она такой человек, что должна придти к тебе совсем с чистой душой. Сейчас, хоть с Константином все развязано, душа у нее замутнена, обеспокоена. Вспомни, сколько она перестрадала. Я ее понимаю. Она горячо любила, наверное в первый раз. Потом пришлось вырывать эту недостойную любовь, бороться с ней. Ее и тянуло к нему, и отталкивало. Потом узнала, что он на фронте — и стала жалеть его. Если б она была помалодушнее, послабее, то сама искала бы в тебе утешения и поддержки. Она так не хочет — и хорошо. Ты потерпи, сдержи себя, не тревожь ее...
Рогов слушал Ковшова с жадностью, прерывистое дыхание выдавало его волнение. Он словно проверял на словах Алексея свои сомнения.
— Ты говоришь так, чтобы утешить меня! — сказал он сквозь зубы. — Она мне сказала на прощанье: «Не приезжай больше ко мне. Когда надо будет — я напишу... За меня не беспокойся. Для меня Хмара ничего не значит. После того, что я пережила, бояться мне уже нечего...» Одним словом, она вежливо указала мне на дверь...
— Нет, не понимаешь ты ее! Поверь мне — я прав. Тебе твоя страсть мешает правильно разобраться и понять.
— Довольно, Алексей! Товарищ ты добрый, но не нужно меня поить валерианкой. Давай поговорим о другом.
— Кстати, в Рубежанске я виделся с Хмарой, — вспомнил Алексей.
— Каким образом? — равнодушным голосом спросил Рогов.
— Я случайно встретился с ним, шатаясь по улицам.— Знаешь, какие они там забавные: с горы на гору, «сядь на ягодицы и катись»... Он зазвал к себе. Не хотелось идти, но пошел: глупое какое-то любопытство. Бывает так: неприятный человек, а интересен...