За время, проведенное на участке, Залкинд много сделал для укрепления работы партийной организации. На завтра назначалось партийное собрание — его ждали с нетерпением. Собрание должно было избрать новый состав бюро. Залкинд успел хорошо приглядеться к людям, беседовал со всеми членами партии и с беспартийными. Он видел, что преданностью делу, умением трудиться и моральной чистотой коммунисты заслужили в коллективе большой авторитет. Думая о возможных кандидатах в члены бюро, он назвал про себя Карпова, Рогова, Умару, Гончарука, Некрасова — эти пять человек вполне могли быть вожаками коллектива здесь, на важнейшем участке стройки.
— Завтра будем принимать в партию хороших людей, — сказал Залкинд, показывая Батманову несколько заявлений. — Вот Полищук. Мне иногда вспоминается наше знакомство с ним на Старте.
Залкинд рассмеялся, улыбнулся и Батманов.
— Я случайно слышал разговор Алеши Ковшова с Тополевым. Старик не подал заявления? — спросил Василий Максимович.
— Подал. Рекомендуют Ковшов, Рогов и Некрасов. Алексей пишет в рекомендации, что еще студентом знал Тополева как крупного русского инженера.
— Старик молодец! О нем хорошо бы завтра поговорить подробнее. Его пример поучителен для молодых коммунистов и вообще для молодежи.
— А ты и начни этот разговор, — посоветовал Залкинд.
— Ладно. Но я думаю, лучше о нем скажет Алексей. Нравится мне их дружба! Когда смотришь на них, невольно думаешь: такой дружбы еще никогда не было. Старик и почти юноша... Что это — отношения ученика и учителя? Нет. Разве Алеша ученик Кузьмы Кузьмича? Скорее уж наоборот. Родственники они? Соседи по квартире? Или партнеры по игре в шашки-шахматы? Не-ет! Тут дружба посильнее, поумнее... Они друзья потому, что сошлись во взглядах на будущее. Ведь как интересно получилось, подумай! И ты, и я, и Беридзе — все мы были не правы по отношению к старику. Мы не сумели подойти к нему тонко и чутко. Мы, по сути дела, вначале просто «подверстали» Тополева к Грубскому, вернее, почти подверстали. Ковшов оказался проницательнее нас, он увидел, что подчеркнутая лояльность Тополева к Грубскому была типичной позой интеллигента старой закваски. «Ах, новое начальство ругает Грубского! А я буду его хвалить. Я бы и сам ругал его, когда бы он был в силе. Теперь он ничто, и я его буду поддерживать». И мало того, что Алексей разгадал сущность Тополева, он ведь сумел найти ключ к его сердцу. Ведь Беридзе, отступившись от старика, приходил ко мне с требованием откомандировать его. Я поговорил с Ковшовым; он горячо стал защищать Тополева: «Я верю, что он переменится, обещаю вам повлиять на него, только не сразу». И повлиял! Однажды ночью — я спал с ними в одной комнате — они шепотом вели беседу. Старик получил письмо с фронта от племянника Володи. В связи с этим они говорили о войне и о победе. Старик спросил, что Алексей думает о послевоенном мире, будет ли это тишь да гладь? Алексей ему с насмешкой говорит: «Опять насчет покоя и тишины?» Старик поспешно возразил — нет, его просто интересует этот вопрос. Алексей ответил: после войны никакого мира ждать не надо, будет борьба в другой форме... И так до победного конца. Послушал бы ты, о чем и как они говорили!.. — Батманов замолчал, снова принявшись за чай. Василий Максимович любил крепкий чай. — От кого еще заявления, Михаил?
— От Силина. Этот просит перевести его из кандидатов в члены партии. — Залкинд нашел среди бумаг нужную ему: — «Здесь, на Дальнем Востоке, я вырос и научился работать. Сейчас война, мне выпала доля воевать в труде, на нашей стройке. Если я достоин, то прошу принять меня в члены партии. Я хочу быть строителем-коммунистом».
Батманов рассказал парторгу о своей беседе с Роговым.