Пребывание Пущина на участке сказалось на второй же день: появилась первая листовка. Прошло еще два-три дня, и листовки замелькали по участку, как чайки летом над берегом. Они белели на кузовах автомашин, уходящих в тайгу, на изрыгающих пламя сварочных аппаратах, на поднимавшихся ряд за рядом стенах зданий, на трубах, которые тракторы тащили по льду пролива.
Тихий и незаметный, с бледным лицом и яркими ультрамариновыми глазами, Пущин оказался энергичным, неутомимым работником. Он скоро вошёл во многие тайны участка, успевал всюду бывать и выпускал до десяти листовок за сутки. Шоферы в шутку прозвали листовки «дополнительным горючим», и это было так. Несколькими фразами они умели разжечь людей, подтолкнуть их еще на один лишний рейс, на сварку трех дополнительных труб, еще на один сверх нормы вынутый из земли кубометр грунта. Братья Пестовы начали постройку четырех бараков из сборных деревянных конструкций — в тот же день Пущин оповестил об этом.
«Товарищи строители! — взывала очередная листовка.— Сегодня на дно пролива опущена третья секция. Мы обогнали график на пять дней. По сварке секций впереди краснознаменное звено Умары Магомета». Или она обращалась к бетонщикам: «Бригада Петрыгина уловила сегодня сверх нормы в фундамент насосной станции пятьдесят кубометров бетона. Товарищи бетонщики, догоняйте передовиков!»
И никто не удивлялся Умаре Магомету, посылавшему сто раз в день своих подручных за новой листовкой или в другие звенья сварщиков — узнавать, не обогнал ли его кто-нибудь.
— Хочешь отдавать знамя Кедрину? — кричал Умара и подбегал к автомашине, где возле сварочного аппарата алело знамя «Лучшему сварщику строительства». — Я не хочу отдавать. Пока война не кончим — знамя наша.
Уже три листовки, где упоминалось его имя, Умара послал на фронт своим братьям и в Казань — невесте. От них он требовал «прислать газету, где про вас тоже хорошо написали».
Никто не удивлялся тому, что Сморчков, вернувшись из очередного изнурительного рейса до конца трассы участка, кидался в диспетчерскую и прежде всего спрашивал: «Сколько труб у Махова и Солнцева?»
У Пущина были стройкоры — сотни глаз, коллективная неподкупная совесть. С ними он ничего не упускал из виду, не обходил хорошего и не прощал плохого. Когда бригада лесорубов Семенова «зарядила туфту», попытавшись сдать десятнику заготовленные восемьдесят кубометров леса за сто десять, через листовку об этом узнали повсюду. «Позор! — говорилось в ней. — В такой час Семенов решил обмануть коллектив и государство...» Когда же в готовой уже четвертой секции трубопровода Карпов обнаружил пробку из плотно забитой ватной куртки, листовка подняла тревогу: «Товарищи! Среди нас есть враги. Они пытались подготовить аварию нефтепровода в самом ответственном месте. Будьте бдительны на каждом шагу и каждую минуту, товарищи!»
Коллектив жил общими интересами, и листовки стали принадлежностью быта, а редактор — полноправным и уважаемым строителем перехода через пролив. Никто не опровергал его за похвалу или критику в газете. Но один раз он ошибся, неправильно описав рационализаторское предложение десятника Гончарука, ускорявшее очистку трубопровода от ржавчины и коррозийного слоя, и ему здорово попало на производственном совещании.
Все в жизни участка неминуемо становилось достоянием всех — даже то, о чем не писал Пущин. Оживленные, шутливые разговоры вызвала история, ядовито названная шофером Солнцевым «Листовкой, не вышедшей из печати».