Алексей прошел к берегу — издали виднелась дорога через пролив — цепочка огней, рассекающая мглу, оттуда доносился неясный шум движения, не прекращавшегося и ночью.
Мысли Алексея вернулись к тому, что волновало его уже второй день. Ему переслали из Новинска письмо брата — потемневший за долгую дорогу фронтовой треугольник. Незадолго до этого он получил сообщение, что Митя был легко ранен, лежит в госпитале и скоро вернется в часть. Брат из госпиталя не писал, видно, не хотел тревожить, а это свое письмо отправил гораздо раньше, еще в дни боев за Москву, пришло же оно только теперь.
«Алеша, пишу тебе коротко. Нам объявили приказ о наступлении. Иду в бой, Алеша! Счастлив буду пролить кровь за нашу Москву. Если что-нибудь случится со мной, постарайся родителям заменить и меня. Теперь я понял, что такое наши родители. Как бы хотелось взглянуть на них и на тебя! Помнишь, ты ругал меня за непочтительность и легкомыслие, — как далеко все это, хотя и было совсем недавно, несколько месяцев назад. Клянусь честью — ты, братишка, и добрые родители мои, вам не придется краснеть за меня...»
«В такой момент он вспомнил, как я ругал его за непочтение и легкомыслие!» — говорил себе с укором Алексей. Вернувшись после трехлетнего пребывания на южном строительстве, он застал Митю уже не подростком, а юношей. Мать пожаловалась: «Курит потихоньку... встретила его на улице с девушкой... А учиться не очень любит. Отец им недоволен... Но добряк он у нас и ласковый, как теленок. Выкинет какой-нибудь номерок, потом приласкается — мы с отцом враз и размякнем. Поговори с ним, Алеша, повлияй на него...»
Вечером братья пошли гулять. Митя с радостью принял предложение «проветриться». Быстрый в движениях, веселый, он все подмечал и на всё отзывался, острил по любому поводу, внимательно разглядывал проходящих мимо девушек.
— Ты понимаешь, что родители тобой недовольны? — строго спрашивал Алексей.
— Понимаю. И дома, и в школе меня постоянно попрекают тобой: «Ваш брат был лучшим учеником» или «Алешенька и сейчас еще не курит». Угораздило же меня родиться после тебя! — отвечал Митя.
— Разве трудно хорошо учиться, имея для этого нормальные условия? Разве трудно не огорчать таких стариков, как наши?
— Не трудно. Не выходит, Алеша. Меня хватает на неделю, не больше. Потом опять что-нибудь прорывается...
Он признавался в этом с такой сердечностью, что Алексей с трудом подавил ответно возникшую в нем теплоту. Надо было довести до конца строгий разговор.