Он находился в это время в Кончелане и пришел к аппарату, чтобы вызвать Батманова. Притихший Гречкин был рад вмешательству Георгия Давыдовича. Но Алексей не забыл о втором, еще не прочитанном письме.
— Читай! — сказал он неестественно спокойно.
— Мы тебе перешлем письмо. Потерпи, Алеша, — просительно сказал Гречкин. Письмо, может быть, несло новое горе товарищу.
— Не мучай же, читай, будь другом! — надрывно сказал Ковшов. — Это письмо от матери Зины... Я должен знать.
Наступившую тишину разорвал чей-то плач, кажется, женский — и опять все стихло.
— «Алешенька, я молчала сколько могла, хотела уберечь тебя от горя, — опять закричал Гречкин. — Все ждала, что придет новое известие, которое опровергнет первое. Но я уж не могу больше, не имею права скрывать от тебя. Все твои телеграммы и письма получила... Очень мучилась и переживала за тебя. И отец твой мне говорил не раз: «Напишите ему всю правду, молчанием дела не поправишь». И я пишу тебе. Были оттуда товарищи, они рассказали...»
— Не слышу, повтори! — крикнул Алексей, когда Гречкин сделал паузу, чтобы перевести дыхание.
— Пишет: «Были оттуда товарищи, они рассказали, — повторил Гречкин. — Зина не вернулась с боевого задания. Ей поручили очень трудное дело. Ей и еще четверым. Они все сделали, но погибли. Пытались найти их и выручить, но не удалось...»
— Что? — переспросил Алексей, не в силах пропустить хотя бы слово.
— Выручить, пишет, не удалось, погибли. — Надсаженный в ежедневных разговорах по селектору голос Гречкина звучал как сигнал бедствия. — «Осиротели мы с тобой, голубчик. Нет у тебя жены, а у меня милой дочки. Что же теперь делать-то, Алеша? Не перенесу я, наверное...» Не слышишь? «Что теперь делать-то, не знаю. Горю моему нет конца и меры...»