Позднее она все продумала и поняла, что творилось в нем. И поняв, еще больше оценила его. Ей стало еще горше от того, что этот мужчина с твердыми нравственными правилами, способный так верно и чисто любить, — окончательно потерян для нее.
Она сумела постепенно перебороть себя и настроиться на чисто товарищеские отношения. Однажды, встретившись с ним после трехдневной отлучки, она обняла его по-дружески. Он истолковал это неправильно и этим обидел. Впрочем, она тут же оправдала его.
Алексей уехал на пролив, и вскоре по стройке прокатилась молва об участке, где шли решающие бои за нефтепровод. Она попросила Гречкина отпустить ее на пролив. Гречкин пообещал, а через день сказал, будто Алексей против ее приезда. Женя оскорбилась — и опять вскоре простила его. Она любила Алексея больше, чем себя.
За несколько месяцев знакомства Женя совершенно подчинилась его влиянию. Она привыкла думать о нем и, полубессознательно вначале, поступала так, как было ему по душе. Она обычно избегала общественных поручений, но Алексей придавал им большое значение, и Женя, желая угодить ему, перестала от них отказываться. Прошло некоторое время, и она вошла во вкус общественной работы — теперь она просто не смогла бы жить без всего того, что привнесли в ее жизнь обязанности комсомольского организатора и вожака.
Теперь она не могла бы убить целый вечер только на танцы. На многое смотрела она сейчас глазами Алексея, вернее, зачастую пыталась представить — а как бы он поступил на ее месте? Может быть, он поступил бы иначе, но самые размышления помогали ей лучше обдумать тот или иной шаг. От случавшейся в работе удачи она отделяла часть ему: ведь это он помог ей принять правильное решение. Так получилось с Петькой Гудкиным. Паренек просился на трассу, Кобзев его не отпускал. Гудкин пожаловался ей: «Жаль нет Алексея Николаевича — он бы меня отпустил, он бы понял». Она решила: «Верно, Алексей помог бы Гудкину». Тогда она пошла к Залкинду и через него повлияла на Кобзева. Петю отпустили на трассу. Потом она смущалась, выслушивая благодарность паренька: она относила ее на счет Алексея.
Алексей и не подозревал, что Женя мысленно переживала его удачи, трудности и горести. Как радовалась она, прочитав в газете статью, где Алексея, рядом с Беридзе, называли талантливым инженером новой советской школы! Обрушившиеся на него несчастья не миновали ее. Тогда, у селектора, Алексей проявил больше выдержки, чем Женя. Она горевала так, будто Зина была ее сестрой. Ей даже не пришло в голову, что ведь Зина — ее соперница.
Женя решила про себя, что она должна быть с Алексеем. Ей казалось, никто из его друзей — ни Беридзе, ни Тополев, ни Таня — не сумеет так поддержать его, утешить и ободрить, как это сделает она. Ей даже приснилось: одинокий и тоскующий, он зовет ее. Она снова попросила Гречкина послать ее на островной участок. Настаивать Женя не смела, доказательства звучали неубедительно, и Гречкин, разгадавший ее переживания, начал гонять девушку по командировкам, думая, что в поездках она забудется.
...Наконец она увидела своего любимого. Алексей припал к столу лицом, тело его сотрясалось, светлые волосы упали на лоб и на глаза.
Жалость, как и всякое другое человеческое чувство, многогранна. Иногда она равна презрению. Часто унижает того, кому адресована. Но жалость любящего человека, обращенная к любимому, — великое и могучее чувство. Охваченная таким чувством, Женя кинулась к Алексею. Она прильнула к нему на миг, как бы склонившись перед его горем. С силой оторвала Алексея от стола, повернула к себе измученное, искаженное страданием лицо с закрытыми глазами и покрыла его поцелуями, в которых было больше материнского чувства, чем страсти.
— Как мне тяжело, Женя! Как тяжело! — простонал Алексей, доверчиво склоняясь к ней.