И вслѣдъ за тѣмъ я укусилъ моего черноволосоваго тирана за палецъ.
Совершивъ такой подвигъ, я, конечно, ожидалъ за него возмездія; но тиранъ, отдернувъ руку, наклонился и взглянулъ мнѣ въ глаза.
-- Неужели ты плачешь, Сенька!
Я быстро вынулъ платокъ и отеръ навернувшіяся слезы.
-- На сегодня довольно,-- сказалъ онъ, ласково потрепавъ меня по плечу,-- но знай, что я до тѣхъ поръ буду приставать къ тебѣ, покамѣстъ...
-- Что "покамѣстъ"?-- переспросилъ я.
-- Покамѣстъ не рѣшу, что ты за звѣрь?
Онъ засмѣялся и убѣжалъ, а я возвратился на свою обсерваторію, чтобы подвести итогъ только что пережитымъ впечатлѣніямъ... На лбу моемъ будетъ шишка, это несомнѣнно, но ея могло-бы и не быть, еслибъ я не преступилъ совѣтовъ дядюшки... Вдобавокъ, я разнюнился, а онъ?-- онъ даже не пикнулъ, когда я до крови укусилъ ему палецъ. Слѣдовательно, я -- баба!
Какъ ни грустенъ былъ этотъ выводъ, но разъ я дошелъ до него, кругозоръ мой сдѣлался какъ-бы шире...
Онъ сдержалъ свое обѣщаніе и каждый день мучилъ меня, а я и не помышлялъ идти жаловаться, и если плакалъ, то украдкой, чтобъ никто не видалъ. Я начиналъ, хотя и смутно, сознавать необходимость сдѣлаться такимъ, какъ они, какъ онъ, мой мучитель, не смотря на то, а, можетъ быть, именно потому, что отъ него мнѣ доставалось больше, чѣмъ отъ другихъ... Какъ этого достичь?