-- Филя, ты шутишь!
-- Мало того,-- продолжалъ онъ,-- если вы всѣ вздумаете туда ѣхать, то для меня, пожалуй, и почтовыхъ лошадей не хватитъ...
Это было сказано, конечно, въ шутку, ради остраго словца, но мнѣ тогда невольно пришли на память слова Жука насчетъ Фили, что если онъ любитъ кого-нибудь, то только самого себя... Неужели Жукъ не ошибся? Такое предположеніе больно отозвалось въ моемъ сердцѣ... Я и всѣ мы искренно любили Филю, а онъ?.. Онъ не любилъ никого. Это подтвердилось очень скоро самымъ неожиданнымъ образомъ...
Послѣ Рождественскихъ праздниковъ Филя не явился въ школу. Носился слухъ, что онъ боленъ. Прошла еще недѣля, и имя Фили исчезло изъ нашихъ списковъ.
Какъ только пришелъ къ намъ Ѳедоръ Ѳедоровичъ, мы обступили его съ вопросами насчетъ пропавшаго товарища.
-- Какъ? развѣ вы не знаете?-- спросилъ онъ и прибавилъ, усмѣхнувшись: -- Филя давно въ Петербургѣ...
-- Вотъ тебѣ разъ! Какъ же это такъ?-- говорили мы съ недоумѣньемъ другъ другу.
-- Господа, можетъ быть, его ящикъ что-нибудь намъ объяснитъ?-- предложилъ кто-то.
Открыли ящикъ. Тамъ ничего не оказалось, кромѣ трехъ мухъ ножками кверху, и разобраннаго на части замка, подареннаго ему Жукомъ.
-- Ахъ, Филя, Филя! И тебѣ это не стыдно1?!