Молодое поколѣніе школьниковъ, какъ видно, не подозрѣвало существованія этихъ буквъ; но еслибы кто и открылъ ихъ случайно, онѣ ничего не объяснили-бы ему. Между тѣмъ мое сердце забилось сильнѣе, когда я прочелъ слово: Жукъ. Тутъ скрывалась цѣлая, хотя и краткая, повѣсть.
-- Милый Жукъ!-- произнесъ я вслухъ, и туманная завѣса, скрывавшая много подробностей изъ давно прожитыхъ дней, заколыхалась... Еще мигъ -- и она поднялась...
Глава Вторая,
изъ которой читатель знакомится съ дядюшкою Андреемъ Иванычемъ.
Дядюшка Андрей Иванычъ, братъ моей матери, любилъ держать рѣчь... Говорилъ онъ хорошо и, главное, убѣдительно, отдѣляя одну мысль отъ другой облаками дыма изъ черешневой трубки съ янтарнымъ мундштукомъ... Пуфъ!
-- Чтобы стать отважнымъ пловцомъ, надо того... броситься сразу въ пучину! Пуфъ!!. Если не хватаетъ духу, то нужно,-- понимаешь-ли, сестра?-- нужно, чтобы кто другой толкнулъ... Побарахтаешься, хлебнешь водицы и -- того... всплывешь наверхъ. Пуфъ! пуфъ!.. Жизнь! Что такое жизнь, какъ не искусство держаться на водѣ, потому и говорится: житейское море... Вѣрь, сестра, мальчуганъ не будетъ мужчиной, если того... не испытаетъ борьбы, не окунется въ это море. Вотъ такъ -- бултыхъ!!.
Дядюшка былъ старый отставной морякъ. Онъ недавно перебрался въ нашъ городъ и поселился у насъ на правахъ ближайшаго холостаго родственника.
Я догадывался, что разговоръ шелъ обо мнѣ, десятилѣтнемъ мальчикѣ.
Не смотря на то, что дѣло было послѣ вечерняго чая и глаза мои уже смыкались подъ вліяніемъ сладкихъ грезъ, я сознавалъ, что пучинѣ и житейскому морю предназначалось играть роль именно въ моей жизни. Допуская ихъ въ переносномъ смыслѣ, съ ними можно было помириться, но меня смущало одно энергическое восклицаніе бултыхъ!!-- тѣмъ болѣе, что дядюшка сопровождалъ его особеннымъ тѣлодвиженіемъ. Отложивъ въ сторону трубку и газету, онъ наклонялъ свою серебристую, гладко остриженную голову, вытягивалъ передъ собою коротенькія пухлыя руки и беззавѣтно устремлялся въ пространство, какъ бы въ самую глубь. Безъ сомнѣнія, море было его любимою стихіею; положимъ, что три раза онъ объѣхалъ вокругъ свѣта и искусился въ борьбѣ съ бурями; но зачѣмъ было колыхать до основанія нашу мирную, безмятежную жизнь среди акацій и жасминовъ? Зачѣмъ толковать о какомъ-то морѣ, когда, волею судьбы, мы посажены были въ самый центръ материка?
Мамѣ, старой нянѣ и мнѣ до сей поры казалось, что можно и должно намъ жить лишь всѣмъ вмѣстѣ, неразрывно, въ нашей глуши.