Впрочемъ, мама понимала, что вѣкъ продолжаться такъ не можетъ; иногда она объ этомъ думала, въ тѣ минуты, когда брала меня на колѣни и цаловала въ кудрявую голову.
-- Вотъ, Сеня, когда ты выростешь...
Я не давалъ ей окончить фразу, горячо увѣряя, что этого никогда не будетъ, что я совсѣмъ не желаю расти...
Мое мнѣніе вполнѣ раздѣляла няня. Она не могла даже представить себѣ, какъ это я буду обходиться безъ ея помощи и совѣтовъ. Я былъ послѣднимъ ея питомцемъ и, вѣроятно, послѣднею привязанностью на склонѣ дней. Она не разъ вспоминала былое... Много дѣтей, такихъ какъ я, выростила и избаловала няня, и всѣ ея любимцы вышли, какъ она сама говорила, безпрокіе: "Этотъ -- сорванецъ, тотъ -- повѣса"... Отчего? Оттого, что ихъ взяли одного за другимъ изъ-подъ ея крылышка. Старушка тщательно оберегала меня отъ опасностей сдѣлаться сорванцемъ или повѣсой. Когда сосѣдніе мальчики приглашали поиграть съ ними въ горѣлки или въ снѣжки, она не пускала меня.
-- Сеничка, не ходи! Ножку, ручку, а то, не дай Богъ, и головку свихнутъ, а починить не починятъ...
-- Какъ-же быть, няня? Мнѣ хочется...
-- Погоди! ужо придетъ Соничка: вдвоемъ наиграешься съ нею...
Соня была моя двоюродная сестра, хорошенькая двѣнадцатилѣтняя блондинка, но она занималась мною лишь тогда, когда ничего не предстояло болѣе интереснаго.
Такая домашняя обстановка сдѣлала свое дѣло. Время отъ времени на меня стала находить странная мечтательность, граничившая съ разсѣянностью. При нашихъ прогулкахъ я подолгу останавливался надъ ручьемъ въ рощѣ, опустивъ голову, или же передъ стаей галокъ, бездѣльно увивавшихся вокругъ шпица колокольни, причемъ голова моя откидывалась назадъ. Въ такія минуты я размышлялъ обо всемъ, кромѣ того, что было передъ глазами.
И вдругъ повѣяло чѣмъ-то новымъ! Перспектива чего-то неизбѣжнаго, роковаго открылась нашимъ взорамъ, и въ воздухѣ прозвучали впервые странныя слова: борьба и бултыхъ!