-- Что же ты сдѣлаешь?
-- Я убѣгу отъ тебя за тридевять земель...
Довольно было такой угрозы, чтобы слезы никогда не навертывались на глазахъ.
Милый Жукъ! Часто, украдкой, я взглядывалъ на него, когда онъ сидѣлъ, согнувшись надъ своей мастерской, и въ головѣ моей рождалось сомнѣніе: неужели это тотъ самый буянъ, который наводилъ на меня еще недавно такой страхъ и трепетъ?
Если онъ замѣчалъ, что мнѣ нравилась какая-нибудь изъ неприхотливыхъ вещицъ его работы, то говаривалъ:
-- Тащи ее, Сеня!
И я обязанъ былъ тащить... Жукъ хмурился, и -- никакія отговорки не принимались въ разсчетъ.
Взамѣнъ, онъ не только не требовалъ, но и не желалъ брать отъ меня ничего. Лишь въ рѣдкихъ случаяхъ Жукъ дѣлалъ изъ этого правила исключеніе, а именно, когда мнѣ присылали изъ дому пирожки, но и тутъ у него была своя манера:
-- Сеня, знаешь что,-- объявлялъ Жукъ на мое предложеніе подѣлиться,-- знаешь что? Ты начинку-то съѣшь, а мнѣ отдай только корочки.
-- Жукъ, если ты любишь меня, то ѣшь вмѣстѣ съ начинкой!