-- По Московской дорогѣ, проѣхавъ деревню Мартышкино.
-- Да нѣтъ-же, говорю тебѣ!
Филя даже плевалъ съ досады и принужденъ быль переводить разговоръ на другой, болѣе извѣстный ему предметъ.
Между тѣмъ, каждую субботу, около трехъ часовъ пополудни, къ крыльцу школы подъѣзжалъ, гремя и звеня, незатѣйливой наружности деревенскій экипажъ, извѣстный подъ названіемъ таратайки. На козлахъ возсѣдала пожилая женщина съ платкомъ на головѣ. Пѣгая лошадка, очень нетерпѣливая, не любила стоять на мѣстѣ. Послѣ каждаго тпррру! произносимаго женщиной, лошадка, помахивая хвостомъ, принималась описывать кругъ по ширинѣ улицы. Такія круги и восклицанія: тпррру! не прерывались до тѣхъ поръ, пока не вскакивалъ въ таратайку Жукъ. Смѣлой рукой бралъ онъ вожжи, раздавался здоровый ударъ кнута, лошадка отвѣчала на него ляганьемъ -- и, минуту спустя, дребезжанье таратайки замирало въ отдаленіи.
-- Еслибъ лошадь умѣла говорить,-- повѣдалъ намъ разъ огорченный Филя,-- отъ нея узнали-бы мы гораздо больше, чѣмъ отъ этой молчаливой бабы!... Это не баба, а просто идолъ!-- добавилъ онъ.
Загадочность, которую напускалъ на себя Жукъ, нисколько не мѣшала ему оставаться въ пріятельскихъ отношеніяхъ со всѣми, и съ Филей въ особенности. Филя цѣнилъ въ немъ его gros bon sens, увѣряя насъ, что по-русски этого и передать нельзя; а неразговорчивый Жукъ побилъ подчасъ остроумную болтовню Фили. Этимъ отношеніямъ не препятствовало и то маленькое коварство, которое проявлялъ иногда нашъ загадочный другъ. Такъ, однажды, Жукъ бродилъ безцѣльно по комнатѣ и наткнулся на ящикъ Фили, остававшійся почему-то незапертымъ...
-- Господа, я сдѣлалъ открытіе!-- объявилъ онъ, порывшись съ минуту въ ящикѣ товарища...
Послышались любопытные вопросы.
-- Помните вы хижину пастуха, самого пастуха и козій сыръ, которымъ Филя кормилъ Жерве подъ проливнымъ дождемъ?-- продолжалъ Жукъ.
-- Помнимъ, конечно!