-- Не безпокойся! подготовлю его самъ въ одинъ, того... мѣсяцъ,-- рѣшилъ дядюшка.
На другой же день мы начали подготовляться. Уроки происходили по утрамъ, въ комнатѣ дядюшки. Выгнавъ предварительно платкомъ или салфеткой всѣхъ докучливыхъ мухъ, дядюшка плотно затворялъ окна и двери. Прочитавъ молитву, мы чинно усаживались за столъ, заваленный книгами, но подвижная натура старика брала свое, и, минуту спустя, мы оба торопливо расхаживали по комнатѣ: онъ впереди, а я сзади. Дядюшка наглядно объяснялъ мнѣ годовое и суточное вращеніе земли; при этомъ онъ старался описывать своей фигуркой возможно правильный кругъ; я обязательно долженъ былъ поспѣвать за нимъ въ качествѣ спутника нашей планеты -- луны. Случалось, что происходило столкновеніе этихъ тѣлъ, и тогда дядюшка сердился не на шутку.
Несравненно успѣшнѣе шло преподаваніе ариѳметики; самыя сложныя задачи рѣшались весьма просто: при помощи яблоковъ, вишенъ, орѣховъ и т. п. Разъ рѣшеніе было вѣрно, дядюшка довольно равнодушно взиралъ на совершенное уничтоженіе этихъ научныхъ пособій.
Но бывала бѣда, если я задумывался и отвѣчалъ невпопадъ. Дядюшка, всегда снисходительный, мгновенно превращался въ маленькаго льва, ищущаго кого поглотить... Я прятался, онъ меня настигалъ всюду; легкая мебель падала на полъ, тяжелая -- трещала. Къ счастію, мама или няня всегда были не подалеку... Меня уводили въ другую комнату, въ то время какъ дядюшка жадно глоталъ сахарную воду изъ преподнесеннаго ему стакана, въ видахъ успокоенія нервовъ.
Развивая мой умъ, дядюшка старался закалить мое тѣло въ борьбѣ физической. Уроки борьбы происходили обыкновенно передъ обѣдомъ, въ залѣ.
Борьба состояла изъ двухъ отдѣленій: въ первомъ я долженъ былъ защищаться, во второмъ -- нападать. О защитѣ не стоитъ упоминать; по выраженію дядюшки, она была "того... ниже критики". Нападеніе шло удачнѣе, но и тутъ меня стѣсняло строгое правило поражать только тѣ мѣста противника, которыя были заранѣе очерчены мѣломъ. Чаще всего я попадалъ туда, куда не слѣдовало, именно -- въ носъ, который, по мнѣнію дядюшки и всѣхъ близкихъ людей, представлялъ не только самую выдающуюся, но и самую красивую черту его добродушнаго лица.
-- Вотъ и того... ротозѣй!-- замѣчалъ дядюшка и направлялся къ зеркалу, осматривать поврежденіе.
На лицѣ мамы и моемъ написано было сокрушеніе о случившемся; одна няня не только не сокрушалась, но, какъ будто, радовалась:
-- По дѣломъ ему,-- ворчала она,-- добрый онъ человѣкъ -- слова нѣтъ, а на томъ свѣтѣ отвѣтитъ,-- охъ! отвѣтитъ за то, что изъ Сенички драчуна сдѣлалъ...
-- Хе, xи, хе!-- произнесъ однажды дядюшка, подводя меня за руку къ мамѣ.