Основываясь на статистических выводах относительно народонаселения Англии в XIV и XVII столетии, Рошер выводит, что при такой-то населенности, именно от 1400--1500 душ на квадратную географическую милю, крепостное состояние не представляет уже выгод именно на английской почве и при английских условиях производства и потребления. Рошер намекает, что и в древности имел силу такой естественный закон, только не мог вполне осуществиться. В доказательство он ссылается на смягчение рабства в древнем мире и тому подобные вышеприведенные примеры. Ежели рабство не уничтожилось вполне, то это происходило, говорит он, с одной стороны от скудости капиталов, а с другой от низкой степени развития нравственного и религиозного чувства.
Не говоря уже о сомнительности приведенных им статистических данных относительно населенности Англии, на которые вряд ли можно до такой степени полагаться, мы позволим себе указать здесь на ошибку, по нашему мнению, еще более существенную и на которую уже было указано Рошеру {Die Politische Oekonomie, vom Standpunkte der geschichtlichen Methode v, Karl Knies. 1853.} -- на перевес, который имели, по его мнению, вещественные отношения в вопросе об эмансипации. Ежели он придает умножению населенности главное значение в вопросе об уничтожении рабства, то отчего же рабство не прекратилось в древнем мире, где народонаселение было очень густо? Мы знаем, что в Коринфе на пространстве 8 кв. миль жило 460,000 рабов, кроме свободных. В Аттике, образованнейшем государстве древнего мира, жило на 40 кв. милях 500,000 человек. Такое население очень густо. Вместе с тем государства греческие были сравнительно богаче капиталами, выше образованием народов средневековой Европы, а между тем древность, вопреки всем условиям, способствовавшим, по мнению самого же Рошера, уничтожению рабства, не вышла из него, тогда как в средневековой Европе при большей скудости капиталов, при редком народонаселении и при всеобщей и повсеместной грубости нравов освобождение делало постоянно все более и более быстрые успехи. Были, значит, еще другие условия, при которых развились совершенно иные экономические отношения, которых нельзя объяснить одними только вещественными причинами. И действительно мы видим беспрерывно, как церковь ратует против рабства; а стоит только заглянуть в любопытные процессы между господами и рабами, собранные трудолюбивыми итальянскими и французскими учеными, чтобы увидать, как в этих спорах господа постоянно ссылаются на статьи римского права рабы же на древние германские обычаи. Рошер как будто не хочет брать в расчет, что главное условие древнего рабства заключалось в национальности Грека или Римлянина, в противоположности его к варварам, тогда как вместе с христианством и с новыми народностями вошли в жизнь совершенно иные начала, резко противоречащие древней классической жизни, и с их проявлением выразилась борьба против античных форм рабства. Конечно, мы видим уже смягчение последнего и в классическом мире, но не одним же исключительно вещественным отношениям можем мы приписать такой переворот. Христианство и мощное влияние новых идей повеяло благодатью и здесь на бедного раба, хотя de jure рабство существовало до конца в самой беспощадной форме на древней почве. Возьмем, наконец, еще для примера положение рабства в Соединенных Штатах и на Антильских островах. Трудно себе представить, чтоб здесь прекращение невольничества и требования аболиционистов условливались густотой народонаселения и теми изменившимися отношениями, которые делают невольничество невыгодным для самих господ. Стоит только прочесть первое порядочное путешествие по Америке, чтоб увидать, как сами Американцы менее всего питают убеждение, будто собственная выгода плантаторов должна со временем устранить рабство. Такие мирные и сладкие надежды может питать добряк Раумер, но никак не Американцы. Нам это доказали еще недавние прения по поводу билля о Небраске (Nebraska-bill) {Atlantische Stadien. 1853.}. Наконец не одни и те же условия вызывают в разных местах рабство, не под одними условиями оно развивается, не в одной и той же форме проявляется. Ежели в древнем греко-римском мире условия рабства заключались в самой национальности греко-римской, то в Америке зависят они скорее от климатических условий. Даже нравственные стороны рабства древнего и американского совершенно иные. В древнем мире раб стоял часто и в нравственном отношении и по образованию выше своего господина, тогда как в Америке главное условие рабства есть низкая степень развития негра-дикаря. Недаром же проповедует в Америке целая партия, что в невольничестве и в торге неграми видна рука Провидения, вырывающая целые племена негров из скотского их состояния, что благодаря невольничеству дикие племена знакомятся с христианством, с цивилизацией и воспитываются к принятию свободы {Такие мысли и убеждения высказал еще очень недавно доктор Кречмар. Kretschmar Südafricanische Skizzen. 1853.}.
Во всяком случае, нельзя не заметить, что ни одно общественное или экономическое явление невозможно объяснить одним каким-нибудь условием. Такой способ будет постоянно односторонен. Много условий содействуют выработке какого-нибудь отдельного физического явления. Как же принимать одного какого-нибудь деятеля в явлениях общественной жизни, где деятелей так много и где пожалуй нравственным деятелям принадлежит еще большая доля влияния? Трудно подметить их, трудно проникнуть в эту таинственную мастерскую, в которой вырабатываются все явления исторической жизни, и поэтому будем благодарны за всякую попытку уловить и объяснить их, за всякое счастливое начинание, пролагающее дорогу к новым и более полным исследованиям.
Вторая книга Рошерова труда посвящена обращению ценностей. Здесь он говорит об условиях обращения, излагает учение о цене, о деньгах вообще, и оканчивает историей цен на главные предметы потребления и в особенности цены благородных металлов. Последний отдел сравнительно очень обширен. Верный своему методу, Рошер недолго останавливается на теории цены, тотчас же переходит на историческую почву, и рассматривает изменения цен на продукты разных отраслей промышленности в различные периоды развития экономического быта. "Чем выше народное хозяйство, тем дороже делаются ценности, при производстве которых главным деятелем является природа, тем дешевле произведения -- плоды труда и капитала. Такое явление не от того зависит, что умножение труда и капитала почти не имеет границ, тогда как силы природы не могут быть увеличиваемы в такой же степени, но скорее от того, что всякое новое умножение труда и капитала увеличивает производительность промышленности первоначальной в меньшей степени нежели мануфактурной и торговой. Сеньор вычислит, что из 15 пенсов, платимых в Англии за хлеб, приходится только 10 за зерно, а 5 пенсов мельнику, пекарю и проч. В случае увеличившегося требования цена пшеницы может возвыситься до 20 пенсов, издержки же производства вследствие лучшего трудоделения упасть до 3 3/4 пенсов, так что хлеб будет стоить 23 3/4 пенсов. Совершенно иное видим мы на производстве например кружев. Здесь суровье стоить 2 шиллинга, и из него получается продукт, стоящий 105 ф. стерл. Потребление может здесь увеличиться и довести цену суровья до 4-х шиллингов, но издержки производства, понизившиеся на целую 1/4, понизят и цену кружев до 78 ф. 49 шилл. Из взаимных отношений между ценами различных видов товаров можно вывести весьма интересные заключения о степени культуры известной страны. Отсюда легко можно объяснить явление, почему мало развитые народы, у которых преобладают промышленность земледельческая или вообще промышленности первоначальные, получают почти всегда необходимые для них мануфактурные товары от самых развитых в промышленном отношений народов. Последние в состоянии давать за необходимое для них количество суровья несравненно большее количество мануфактурных изделий, и наоборот.
Относительно многих сырых материалов замечаем мы следующий ход развития. Сначала встречаем их везде в таком огромном количестве, что труд самый легкий и ничтожный удовлетворяет вполне запросу, притом почти всегда незначительному. Тут цены весьма низки, но они возвышаются с каждым новым успехом культуры, вследствие увеличения запроса, и с другой стороны, потому что источники производства, которыми прежде пользовались почти даром, не так уже изобильны, как прежде, ибо начинают изводиться для удовлетворения других потребностей. Леса, например, вырубаются, выжигаются под палы; естественные пастбища обращаются в пашни и т. д. Такое возвышение цены достигает наконец того рубежа, где приходится получать товар более тяжелым путем производства, и где даровое обладание природой прекращается. Но здесь общее стремление всех цен к одному уровню требует, чтобы и суровье имело одинаковую меновую стоимость со всеми другими товарами, производство которых предполагает одинаковые усилия и пожертвования. Мы видим такое явление в истории цен на домашний скот, на лес, на рыбу. В Буэнос-Айресе встречаем еще теперь нищих верхом. В Красноярске бык стоил по словам Далласа полтора рубля, корова рубль, лошадь 2 рубля, овца 30 коп. В Англии стоили:
откормленный бык:
квартер пшеницы:
в 1125--26
1 шилл.
20 шилл.