Таков метод, таковы начала, по которым предпринял Рошер изложить законы экономических явлений. Каждое из них берет он в самом его зародыше, и следить за постепенным его развитием и за каждым видоизменением, вызванным новыми историческими условиями народной жизни. Первый том его обширного сочинения разделяется на четыре книги. В первой "о производстве ценностей", говорит он о производительных силах, природе, труде, капитале и взаимном их содействии о разделении и соединении труда, об историческом ходе трудоделения, о пользе его, условиях и темных его сторонах, о степени производительности разных видов труда, к чему присоединяет он критическую оценку всех существовавших доселе учений о рабстве, крепостном состоянии, эмансипации и прислуге; о частной собственности и общении имуществ, где представляет подробней разбор всех учений прежних и современных нам утопистов; и наконец о кредите и истории долговых законов.
Кредит занимает у Рошера сравнительно весьма мало места; он ограничивается в определении его самыми общими местами, и оставляет подробное изложение начал кредита и кредитных учреждений до следующих томов. Кредит рассматривает он здесь единственно как средство, которое усиливает народную производительность, облегчая переход капиталов из одних рук в другие и способствуя их сосредоточению, которое имеет постоянно те же почти результаты, как и разделение и соединение труда. Оттого-то Рошер и поместил краткое изложение начал кредита в отделе о производстве, а не в отделе об обращении ценностей, обещая дальнейшее и более подробное изложение всех возможных видов кредита во втором и третьем томе своего труда, посвященных торговле и мануфактурной промышленности.
В отделе о производстве ценностей мы обращаем внимание наших читателей преимущественно на две главы, на исторический ход развития рабства, крепостного состояния и постепенной эмансипации, и на критическую историю воззрений на производительность разных видов труда.
Такое учреждение, как рабство, говорит Рошер, встречающееся почти решительно у всех известных исторических народов в известный период их жизни, должно было иметь чрезвычайно общие причины. К таким причинам принадлежит прежде всего война. Трудно себе представить, как много содействовало к уменьшению кровопролития войн в эпохи грубые и жестокие то правило, что кого можно убить, того можно отвести и в рабство. Народы-звероловы почти вынуждены не давать никому пощады; господин был бы в необходимости или кормить своего пленника, или дать ему оружие в руки, и по этому переход от такого зверского состояния к состоянию кочевников с многочисленными рабами был в человечественном отношении значительным успехом. В мирное время причиной рабства бывает экономическая зависимость в следствие бедности, долгов и т. д. Где почти еще не существует разделение труда, там живет каждый на своем клочке земли, обрабатывая его собственными трудами. Что же приходится бедняку, не имеющему ни участка, ни капитала, представлять в залог, когда он хочет нанять землю или занять деньги? В эпоху, когда так мало существует юридического обеспечения, залоги весьма велики, а бедняк ничего не может заложить, кроме своего собственного труда или труда своего семейства.
Точно также поступает и бедный землевладелец, потерявший свой капитал, потому что, при изобилии земли, его участок имеет меновую стоимость, благодаря только уверенности в его обработке, то есть вместе с участком закладывает он и самого себя и таким образом прикрепляет себя к земле (glebae adscriptio). Переход такого рода отношений от родителей на детей представляется в то время даже отчасти и выгодным: кто бы в самом деле стал заботиться о пропитаний малолетних? Здесь встречаются нередко случаи, что бедные родители скорее продадут своих детей, нежели захотят, чтобы они умирали с голоду. Отсюда-то происходит, что на низкой степени развития народного быта, когда почва дает пищу в изобилии, большая часть народов живут в состоянии самого строгого рабства. На низких степенях народного развития находим мы почти везде весьма мало потребностей и удивительную беспечность. Когда необходимые и самые первые потребности жизни удовлетворены, то затем всякий лишний труд считается позорным, а праздность величайшим наслаждением. Труд и усилия по доброй воле возможны только тогда, когда рождаются многочисленные новые потребности, но последние предполагают уже известные успехи в народном быту. Такие успехи и такой благодетельный шаг вперед происходит самым человечным и самым мягким способом при помощи чужеземных учителей. Миссионеры, купцы более образованного народа, пробуждают своим примером в диких племенах новые потребности и научают способам удовлетворять их. У народов же, развитие которых совершается одиноко или в связи с такими же дикими народами, происходит такой шаг вперед только путем грубой силы. Дикое, грубое житье семейств порознь уничтожается тем, что сильные и более развитые члены общества подчиняют себе слабейших и обращают их в слуг. Здесь начинается уже некоторое разделение народного труда: победитель присваивает себе исключительно высшие занятия, управление государством, войну, совершение религиозных обрядов; на побежденных падают все низкие занятия, и большая половина народонаселения должна самостоятельно, как знает, вырабатывать в себе высшие и более разнообразные потребности. Первый шаг был везде чрезвычайно труден.
Да не подумает никто, что в этот период народной жизни состояние рабства в высшей степени тяжко для несвободного народонаселения. Чувство нравственного унижения, вызываемое в нас рабством, помимо даже всех его злоупотреблений, неизвестно грубому, дикому веку. Значение свободы растет по мере нравственного развития народа и его образования. Систематическое принуждение работать на властелина сверх сил почти невозможно в первобытное время, по недостатку средств сообщения и по чрезвычайно медленному обращению ценностей; невозможно еще и потому, что каждое семейство само потребляет почти все, что им производится. Здесь раб может только страшиться жестокого и произвольного обхождения, которое мы конечно встречаем везде на низких степенях развития общественного быта, но и такие случаи бывают редки, потому что в это время не встречаем никаких государственных учреждений, которые бы ограждали господ от мести и озлобления рабов.
Чем обширнее становились государства, чем более умягчались нравы, тем реже ряды невольников и рабов стали пополняться войнами. Число рабов и крепостных поддерживалось нарождением, а это составляло уже само по себе известное облегчение, и предполагало дальнейшие. Чем производительнее становится земледелие, чем более рождается потребностей у сословия поземельных собственников, тем более видим мы разделение занятий, тем быстрее обращение ценностей, и тем легче можно многочисленному классу народонаселения добывать себе пропитание, не занимаясь хлебопашеством. Где обращение денег вошло уже во всеобщее употребление, где денежное хозяйство заступило место хозяйства натурой, там исчезает и главная необходимая причина и основание рабства, потому что при деньгах богатый может и без принуждения располагать чужим трудом. Каждое дальнейшее развитие народного хозяйства способствует прекращению рабства. Только благодаря усовершенствованию орудий, механических способов и всех вообще хозяйственных приемов, мот совершиться этот переход от древнего рабства к средневековому прикреплению к земле и, наконец, к поденщику нового времени. Даже в древнем мире, где собственно рабство никогда не исчезало, где оно было необходимым условием греко-римской цивилизации, и там не избегло оно того смягчающего влияния, какое имели на рабство успехи экономического быта и гражданственности вообще. В Афинах нельзя было отличить раба от бедного свободного человека ни по одежде, ни по внешнему виду, особенно во время Пелопоннесской войны. Обращались с ними кротко, тем более, что при малой обширности государств, при частых войнах, бегство было очень легко. Бить раба было запрещено, и только суд мот их приговаривать к смерти. Отпущение на волю случалось очень часто, и имена Агората, Никомаха и других доказывают ясно, какую великую роль могли играть в греческих государствах отпущенники. Рабам легко было откупаться; было даже много таких, которые жили совсем независимо, платя господину небольшой оброк, и могли поэтому легко приобретать себе состояние. Платон приводить один пример, что богатый раб женился на дочери своего господина. В одной только Спарте, в ее гелотах, сохранились гораздо долее остатки прежнего варварства, но и здесь частые возмущения, отпуск на волю и употребление гелотов в войне заставляют предполагать, что отношения изменились к лучшему, и что ежели не по праву, то на деле условия рабства были сильно смягчены. У Римлян, которые так долго смотрели на войну и на завоевания, как на главную отрасль промышленности, рабство было сравнительно весьма сурово. Но и у них встречаем мы позже различные степени рабства. Довольно указать на servi honestiores, servi ordinarii и mediastini, на государственных рабов, хоть бы например на публичных писарей, находившихся в блистательном положении, а в рабстве каждая постепенность есть уже своего рода смягчение. Раб имел уже право приобретать собственность (peculium). Вошло в обычай обещать и давать свободу рабам, приобретшим известную собственность; отпущение на волю делалось все чаще в позднейшую эпоху республики, так что с 355--211 до P. X. отпускали средним числом в год до 1380 рабов. Смягчение рабства еще более заметно при императорах. Стараясь унизить свободные сословия, законодательство все более и более вступалось за рабов, и ежели мы находим еще в Юстиниановом кодексе власть господина над жизнью и смертью раба (vitae necisque potestas), то за то все чаще, особенно со времени Адриана, встречаются постановления, ограничивающие произвол господ и дозволяющие рабам жаловаться на их жестокость, на дурную пищу, на насилие женщин и тому подобное. Место древнего рабства заступает колонат, состояние несвободное, где человек был, правда, прикреплен к земле, но зато мог уже вступать в законный брак, имел собственность, и был безопасен от произвольного возвышения денежных повинностей и повинностей натурой. Сословие это, кроме тех, которые рождались в этом состоянии, пополнялось еще многими обедневшими из свободных, пленными варварами и пр. Рабство только в самом начале и на самой низкой степени развития экономического быта способствует разделению труда, а вместе с тем и усилению его производительности. Рано наступает тот момент, когда мы встречаем явление совершенно противоположное. Чем менее самостоятелен человек, тем хуже он обыкновенно работает. Вся потеря, весь убыток падает не на него, а на господина; все, что он утянет леностью или потратит на себя, прибыль для него. Он получает, строго говоря, не поденную, не задельную плату, а плату так сказать за свою жизнь. Прилежание, искусство для него не выгодны, потому что ведут лишь к тому, что на него взвалят более работы, и неохотнее отпустят его на волю. У вольнорабочего много побудительных причин к труду: заботы о будущем, о семействе, чувство чести, желание жить удобно и спокойно; у раба только одна побудительная причина -- страх наказания, а к этому привыкают очень скоро. О таком утонченном разделении труда, какого требует развитое промышленности и какое мы встречаем в добровольно-избранных занятиях, о придумывании новых способов, не может быть и помину... В Бразилии для занятий более сложных, например в сахаровары, в дистилляторы, обыкновенно употребляют вольнорабочих.
Все знатоки дела согласны в том, что труд раба в экономическом отношении ничтожен. Да притом в стране, где существует рабство, не одни рабы ленивы, но ленивы и сами господа, потому что здесь всякий труд считается позорным. Но как только наступает время, когда возрастающие населенность и потребление не в состоянии уже допустить такого громадного и бесполезного расточения производительных сил, тогда вольнорабочие становятся выгоднее не только для целого общества, но и для каждого отдельного лица. Это уже заметил Веньямин Франклин. В имениях графа Бернсторфа, в Пруссии, до освобождения крестьян урожай ржи был сам 3, ячменя сам 4, овса сам 2 1/3; после освобождения ржи сам 8 1/3, ячменю сам 9 1/3, овса сам 8. Имения графа Замойского давали чрез семнадцать лет после освобождения крестьян втрое более дохода. Преобразование крепостных крестьян в наследственных арендаторов стоило, правда, графу Бернсторфу 400,000 талеров; но зато в течение двадцати четырех лет доход с его имений возвысился от 3,000 до 27,000 талеров.
Замечательнее всего в этом вопросе та расточительность, с которой обыкновенно пользуются несвободным трудом, и все на том основании, будто он нам ничего не стоит. Токкер (Tucker) представил замечательное вычисление, на какой именно степени культуры самый эгоизм и личная выгода господь ведут необходимо к освобождению сельского народонаселения. В западной Европе, говорить Токкер, при населенности 110 душ на английскую квадратную милю, уже каждый должен найти свободные отношения более выгодными. В Англии освобождение началось в XIV столетии при населенности 40 душ на английскую квадратную милю, и окончилось в XVII столетии, при населенности 92 душ на английскую квадратную милю. Токкер заключил отсюда, что при населенности в 66 душ обыкновенно наступает переход к освобождению. Конечно, такое вычисление и такие выводы не везде могут иметь равную силу. Заметим здесь только то, что из всей массы народного производства свободный работник потребляет гораздо более, чем несвободный, который должен почти всегда довольствоваться только необходимыми для существования средствами. Поэтому для помещика собственно только тогда становится выгодным свободный труд, когда народная производительность усилится до такой степени, что и на долю владельца пройдется более всякого рода ценностей, нежели прежде, а такое явление необходимо везде, где только народное хозяйство находится в цветущем состоянии. Вместе с успехами гражданственности увеличиваются и нравственные неудобства рабства. Развитие роскоши расширяет бездну между господином и рабом; патриархальные отношения, о которых часто толкуют, как о старом золотом времени, по правде никогда не существовали во всей чистоте, но по крайней мере, в древнюю пору не так резко чувствовалось и сознавалось рабство с одной стороны, и превосходство господина с другой; их общие потребности, степень их образования были почти одинаковы. Чем более развиваются потребности роскоши вследствие развития торговли, промышленности, тем более встречаем мы таких бесчеловечных расчетов, какие например встречались в Вест-Индии, где еще недавно имели дух вычислять, вознаградит ли усиленное производство сахара потерю невольников, умерших от чрезмерной работы. Если где почувствуется неловкость положения и с той и с другой стороны, то это уже явный признак переходного состояния, и тут понятны все те меры, которыми верховная власть пытается смягчить положение несвободного состояния. В решении этого вопроса в западной Европе первое место принадлежит бесспорно церкви, которая с ранних пор совершенно уничтожила рабство в Скандинавии, в остальной же западной Европе прекратила убийство пленных и продажу их в чужие страны. Уже consilium agathense в 506 г. по P. X. требовал, чтобы рабы не были произвольно умерщвляемы, но чтобы их предавали суду. Многочисленные церковные праздники имели также благодетельное влияние на положение несвободных. Папа Александр III предлагал всеобщее их освобождение. Феодальная аристократия имела благоприятное влияние на крепостное состояние в том отношении, что закабалила в него значительное число бедных свободных людей, а это не могло не смягчить условий и отношений крепостная быта, и когда феодальная аристократия пала, тогда состояние крепостных улучшилось вместе с положением прежних свободных. Рыцарский дух не мог допустить, чтобы личные услуги производились рабами. Старое правило Саксонского Зерцала, что раб живет, дабы служить, и служит, дабы жить, выходило мало-помалу из обыкновения. Повинности крепостного сословия ограничивались определенными работами на господских участках и податями с собственного участка. Обычай мертвой руки, main-morte, mortuarium (с VIII столетия) служит ясным доказательством, что крепостные и несвободные могли иметь собственность, а с этим вместе уничтожалась одна из главных невыгод рабства в экономическом отношении. Вообще должно заметить, что характеристическою чертой рыцарской аристократий было обращаться гораздо человечнее с крепостными, зависящими решительно от их воли и милости, нежели с свободными, которые хотя также от них зависели, но на известном договоре. Монархическая власть, развитие которой составляло везде в Европе переход к новому времени, необходимо должна была, вследствие борьбы своей с феодальной аристократией, заботиться об улучшении быта несвободного сословия. Наконец, с развитием народного благосостояния, с развитием образования и нравственного чувства в народе, за смягчением рабства следует упразднение его.
Мы согласны с Рошером, что развитие экономического быта, изменения народного хозяйства и отношении человека ко всякого рода вещественным ценностям, изменения населенности, развитие промышленности, что все такие условия содействовали много к смягчению и постепенному уничтожению рабства; но нельзя же им, почти исключительно им одним, приписывать такое влияние. Подобный вывод будет слишком односторонен, и поневоле нельзя будет избежать натяжки.