Обратимся же к методу, которому следует Рошер, и будем здесь говорить его словами. Все методы, обрабатывающие науку о народной жизни по началам, заимствованным у других наук, в настоящее время устарели, например метод схоластико-феологический, господствовавший почти исключительно в Средние Века, метод юридический, преобладавший в XVII столетии. Казалось бы на первый раз, что математический метод разработки наиболее подходит к науке народного хозяйства, тем более, что общая часть политической экономии имеет бесспорное сходство с математикой. Но выгода математического метода тем более исчезает, чем сложнее факты и явления, к которым он прилагается. Алгебраические формулы в приложении к народной жизни принимают вскоре такую сложную и запутанную форму, что дальнейшее движение делается невозможным. Как же приложить этот метод к народному хозяйству, где главная задача в настоящее время состоит именно в том, чтобы расширить наблюдения, углубить их и рассматривать их по возможности многостороннее?
В каждой науке, занимающейся народной жизнью, заметишь всегда два главные вопроса, а именно: что существует теперь? (то есть что было прежде, как оно получило настоящую свою форму) и что должно быть? Большая часть политэкономов никогда почти не разделяют, в своих трудах, этих двух вопросов: только у одних преобладает первый, у других второй вопрос. Рикардо, например, и его школа исследуют по преимуществу сущность экономических явлений; социалисты заняты по преимуществу решением вопроса, какова должна быть экономическая организация общества. В Германии вошло, со времени Рау, в обыкновение разделять политическую экономию на теоретическую и практическую. Многие были даже того мнения, что хороший учебник практической политической экономии, за выпуском всех возможных предисловий и доказательству может быть всеобщим и для всех пригодным кодексом. Mercier de la Rivière говорить прямо, что намерен предложить такую организацию общества, которая бы доставила необходимым образом все возможное на земле благополучие.
В тех случаях, где оба упомянутые нами вопросы резко отделены друг от друга, мы встречаем решительную противоположность между физиологическим, или историческим, и идеальным методом. Обратимся, прежде всего, к методу идеальному. Кому удалось просмотреть хоть несколько таких идеальных сочинений, где говорится о том, каково должно быть народное хозяйство, того прежде всего поразит различие и даже противоречие во всем, чего требуют теоретики, чего они желают и что считают необходимым. Нет почти ни одного вопроса, в пользу или против которого не говорили бы самые известные авторитеты. Такое странное явление стараются всеми силами прикрыть, и полагают, особенно в противоположность социалистам, что в главных своих вопросах политическая экономия остается везде и всегда одна и та же точно так же, как и естествознание. Это совершенно справедливо, но только по отношению к вопросам о сущности экономических явлений; относительно же вопроса, каков должен быть экономический быт, такого согласия и такого единства быть не может. Напрасно будем мы стараться жмурить глаза перед таким явлением. "Изумление до головокружения перед глубиной сознания, вот начало всякой философии, и Таумас был по преданию отцом Ириды", говорит Платон. Точно в такой же мере науки государственные и наука народного хозяйства должны начинаться прежде всего с глубокого изумления перед той громадной изменчивостью всего, чего желало, чего требовало человечество от государства и народного хозяйства.
Вместе с тем нельзя не заметить, что почти все идеальные теории и попытки, имевшие большую известность и большое влияние, мало уклонялись от действительно существовавших условий и форм народного хозяйства, среди которых жили виновники их. Такое явление вовсе не дело одного случая. Вся мощь великих теоретиков, точно так же как и всех великих людей, заключается именно в том, что они в высшей степени удовлетворяют потребностям своего времени, и задача теоретиков состоит именно в том, чтобы высказать потребность времени с научной ясностью и оправдать ее с научной основательностью. Истинные же народные потребности непременно должны с течением времени войти в жизнь. С переменой поколений, с течением времени, изменяется народ, и у него высказывается потребность в новых учреждениях. Возникает спор между старым и новым поколением; первые хотят удержать старые и уже испытанные учреждения, вторые -- удовлетворить новым потребностям новыми же средствами. Словно море, вечно колеблющееся между приливом и отливом, колеблется и народная жизнь между состоянием покоя, где формы народной жизни вполне соответствуют ее содержанию, и кризисом, где изменившееся содержание старается себе создать новую форму. Такие кризисы называем мы преобразованиями (Reformen), когда они совершаются мирным путем положительного права, -- революциями и переворотами, когда они совершаются путем противозаконным. Каждая революция, как бы ни была велика потребность в изменении, совершенном ею, останется все-таки всегда величайшим несчастьем, тяжелым и нередко смертельным недугом народной жизни, и нравственный вред, нанесенный ею, залечивается нередко целыми веками. Где почва законности разрыта и разбросана, там господствует почти везде более или менее право сильного, а победителем остается к несчастию чаще всего тот, кто менее всего разборчив на средства. Реставрация со всеми их последствиями, которые обыкновенно следуют за каждым переворотом, могут только для близоруких служить удовлетворением. Реставрация никогда не излечит народа от настоящего его недуга -- привычки к беззаконным стремлениям, и тяжелый недуг поразит скоро и здоровые народные органы. Народы, которым дорого их благо и их счастье, должны при изменении форм своей жизни брать себе за образец время, которое преобразовывает все самым верным, самым непреклонным образом, но так постепенно и медленно, что мы не можем ежеминутно подмечать его изменения. Как все великое трудно, трудно и осуществление такого закона непрерывных реформ. Для этого необходимы мудрые учреждения, которые бы оставляли великодушно настежь двери для выхода отжившим старым формам и для принятия форм свежих и обновленных; для этого необходима известная степень нравственного самообладания всех классов народа, дабы они пользовались только законными путями, будь это даже сопряжено с некоторыми пожертвованиями.
Нет никакого сомнения, что все решительно экономические законы и учреждения существуют для народа, а не наоборот. Их изменяемость отнюдь не зло, которое человечество должно было бы стараться искоренить, напротив изменяемость эта похвальна и спасительна, потому что она идет рядом с изменением самого народа и его потребностей. Самые разнообразные идеальные требования вовсе не должны непременно противоречить одно другому. Каждое из них может быть в своем праве для своего народа и для своего времени, и ошибаться будет оно только тогда, когда изъявить притязание на непреложность и законность для всех и каждого. Одного экономического идеала не может быть для народов, точно так же, как платье не шьется по одной мерке. Помочи, на которых водят ребят, клюка стариков -- будут стеснением для человека в цвете мужества и силы: разумное становится тут бессмыслицей, благодеяние -- мучением. Кто вздумает, следовательно, создать и представить идеал наилучшего народного хозяйства, а этого в сущности хотели все политэкономы, тому придется, ежели он только желает удовлетворить истине и практическим потребностям выработать столько идеалов, сколько у него перед глазами народных индивидуальностей; но и этого мало, ему пришлось бы постоянно через несколько лет перерабатывать свои идеалы, потому что с каждым изменением народных потребностей изменяется и прилагаемый к ним экономический идеал. Но возможно ли это? Для такой ежеминутной и полной оценки настоящих потребностей, для того, чтобы уметь непрерывно следить за пульсом времени, необходимы совершенно иные таланты, каких не имеют и величайшие мужи науки, таланты чисто практические, какие мы встречаем у великих министров и государственных людей. Известное дело, что именно самые гениальные из них, хоть бы младший Питт, попадают на настоящий путь, и чуют его скорее инстинктивно, нежели с той ясностью, какая требуется, чтобы указать его другим.
Итак при изложении теории мы оставляем в стороне всякую разработку подобных экономических идеалов. Вместо того мы обратимся к простому изложению сначала хозяйственных потребностей народа, потом законов и учреждений, назначенных для их удовлетворения, наконец к изложению большего или меньшего успеха последних.
"Я ничего не налагаю, даже не предлагаю: я только излагаю", сказал уже Дюнуойе. Задача наша -- представить так сказать анатомию и физиологию народного хозяйства. Мы будем излагать явления, возникающие на почве действительности, которые можно доказать или опровергнуть с помощью обыкновенных научных приемов, которые или безусловно истинны, и следовательно никогда не устареют, или безусловно ложны. Мы приступаем здесь к делу точно так же, как каждый естествоиспытатель. У нас не будет недостатка ни в микроскопических наблюдениях, ни в анатомических сечениях. Мы имеем только то преимущество перед естествоиспытателем, что его наблюдение над телом очень ограничено, наблюдение же над духом почти не имеет границ. С другой же стороны вся выгода на стороне естествознания. Изучая какой-нибудь род, оно может воспользоваться сотнями, тысячами индивидуумов и опытов. Тут легко проверить наблюдения, и каждое исключение легко выделяется из общего правила. А много ли у нас народов для сравнения? Да сравнение и не может заменить наблюдения, которое, однако, при его помощи выигрывает в многосторонности, в глубине, в богатстве воззрений. Пользуясь с одинаковым интересом сходствами и различиями, мы должны брать первые за правила, последние за исключения, и потом уже стараться объяснить как те, так и другие.
При таком методе исчезнет множество весьма важных разногласий и словопрений. Люди не дьяволы, но и не ангелы. Ежели мало людей, следующих почти исключительно одним идеальным побуждениям, то благодаря Богу, немного и таких, которые слушаются голоса одного грубого эгоизма. Можно следовательно предполагать, что в основании взглядов на самые живые вопросы, занимавшие партии и народы в продолжении целых веков, лежала не одна только глупость или злоба. Все ошибки часто проистекают единственно от того, что меры и учреждения, которые при известных условиях были спасительны и необходимы, прилагаются странным образом к совершенно иным условиям. Здесь может решить спор к удовольствию той и другой партии только полное и всестороннее понимание условий, при которых были когда-то предприняты известные меры. Когда естественные законы народного хозяйства достаточно наследованы и дознаны, тогда для каждого отдельного случая и явления необходимо еще нужна точная и верная их статистика. Таким путем можно легче всего примирить всякую вражду партий и все споры о вопросах в политике народного хозяйства, насколько по крайней мере все споры вытекают из противоположных воззрений. Достигнет ли когда-нибудь наука желанной цели, не занимают ли во всех подобных распрях первого места противоположные умыслы, а не противоположные воззрения -- это уже другой вопрос. Но во всяком случае и особенно в глубоко взволнованное время, когда обязанность каждого честного гражданина объявить себя на той или на другой стороне, желательно было бы, чтоб каждый имел в этом хаосе разнородных повседневных мнений твердую опору в научной истине, которая бы всеми была одинаково признана, точно так же как всеми врачами, каких бы они ни были школ и направлений, одинаково признаются истины математической физики.
Другая, также резко бросающаяся в глаза характеристическая черта физиологического метода, состоит именно в том, что он противодействует дерзкой самоуверенности, с которой нередко люди издеваются над тем, чего они не понимают, и с которой высшие формы цивилизации взирают на низшие. Кому известны законы развития растений, тот не проглядит в семени зародыша будущего растения, в цветке -- предшественника увядания. Если бы на луне были жители, и если бы кто-нибудь из них увидел на земле ребенка подле взрослого человека, то, не имея понятия о законах человеческого развития, разве бы он не принял самое прекрасное дитя за уродца с большой головой, безобразными руками и ногами? А подобные неразумные и странные суждения о государстве, о народном хозяйстве, на низких степенях цивилизации, встречаем мы довольно частой даже у самых известных и даровитых писателей. Мы допускаем конечно критическое сравнение различных форм экономической жизни, из которых каждая вполне соответствует своему содержанию; но историческую истину может иметь это сравнение только тогда, когда оно основывается на верном понимании хода развития, свойственного рассматриваемому народу. Формы периода зрелого могут быть приняты нами за самые совершенные, предшествовавшие -- за более близкие к младенческому, позднейшие -- к старческому возрасту, или периоду упадка. Самая трудная задача состоит здесь в том, конечно, как определить лучшее и самое цветущее время народной жизни. Старики говорят обыкновенно, что настали плохие времена, потому что не в состоянии более ими пользоваться, юность полагает, что наступают лучшие времена, потому что надеется ими воспользоваться. Вопрос этот чисто эмпирический; но чтоб отвечать на него удовлетворительнее, должно изощрить взгляд сравнением возможно большего числа уже отживших народов.
"Наконец, заключает Рошер, остается еще рассмотреть мнение, что будто исторический или физиологический метод в народном хозяйстве может быть изучаем, но что он никогда не будет иметь практического приложения. Ежели практическими считают только такие правила и теоремы, которые без всякого предварительного обсуждения могут быть каждым читателем приложены к практике, то от этого мы вполне отказываемся. Но сомнительно, чтобы какая-нибудь наука могла быть доступна и способна для такого рода практического изложения. Настоящие практики, то есть люди, которым знакома жизнь со всеми ее многообразными отношениями, и знакома по опыту, первые согласятся, что подобное собрание рецептов в тех случаях, где идет дело об общественных отношениях и обсуждении их, тем опаснее, тем скорее ведет к ошибкам, тем не практичнее, чем оно самоувереннее. Все наше старание обращено вовсе не на то, чтобы явиться практиками в нашем сочинении, но чтоб образовать практиков. Вот почему мы стараемся развить естественные законы, которыми не управлять должен человек, но только пользоваться. Мы обращаем внимание на бесчисленные и разнообразные точки зрения, с которых можно рассматривать каждое хозяйственное явление, и отдать справедливость каждому воззрению и каждому требованию. Нам бы хотелось приучить читателя, в каждой отдельной хозяйственной мере или в каждом явлении народного хозяйства -- иметь в виду не только их одних, но всю народную жизнь, в ее целости. Мы вовсе не намерены внушить отдающимся под наше руководство массу правил, в превосходстве которых мы убедили бы их наперед: нет, единственное наше желание -- дать каждому возможность создать самому себе практические правила, независимо от всякого авторитета и по здравому, совестливому обсуждению всех обстоятельств".