Рошер заключает первый том своего сочинения отделом о народонаселении. Он излагает здесь сначала теорию народонаселения и разбирает все существовавшие до сих пор мнения относительно этого вопроса, а потом переходит к истории народонаселения, к условиям его в обществах неразвитых, в обществах высоко образованных и во времена народного упадка. Он заключает изложением правительственных мер относительно народонаселения.

Ни один почти экономист в наше время не дерзнет уже опровергать, что основные положения Мальтуса останутся навсегда неотъемлемой собственностью науки, и что его творение пребудет классическим изложением вопроса о народонаселении. Ежели у Мальтуса вырвалось несколько слишком резких выражений, ежели в вопросе о народонаселении проводит он иногда слишком тесные границы, то не забудем, что его сочинение имеет почти исключительно полемический характер, и направлено против почти исключительного тогда в Европе мнения, что народонаселение может и должно умножаться до бесконечности, что всем будет место на земле, всем найдутся средства к жизни, если только изменить господствующие общественные учреждения. Мальтус пытался наоборот доказать, что не произвольные законы и учреждения препятствуют всеобщему довольству. Но что причины бедствия кроются в скудости средств самой природы, зависят от самого человека, его страстей и дурных наклонностей. Основные начала, высказанные Мальтусом, неоспоримы, в настоящее время не встретят уже ни одного противника между экономистами. Даже многие из социалистов приняли его положения, хотя редко кто из них решится в этом сознаться. Ежели и нельзя с чем согласиться у Мальтуса, так единственно с некоторыми резкими выражениями, которые он сам потом смягчил, да с практическими его советами, которые собственно и подняли на него противников, а с другой стороны вызвали целую когорту последователей, слишком узко понявших слова учителя. Мальтуса упрекали в том, будто он радуется всякому несчастью, поглощающему излишнее народонаселение; его называли врагом многочисленного класса бедняков, а между тем он первый обратил внимание науки на их положение, первый стал научно заботиться об их благосостоянии. Народное хозяйство тогда только достигает высшей точки своего развития, когда возможно большее народонаселение находит самое полное удовлетворение всех своих потребностей. Густое население не только признак возросших производительных сил в народе, но есть уже само по себе производительная сила, служащая вспомогательным средством и поощрением к пользованию всеми остальными. Разделение и соединение труда постоянно тем легче, чем гуще народонаселение. Лучшим тому доказательством может служить городское население и его условия сравнительно с земледельческим. Нет никакого сомнения, что каждый народ тем могущественнее, тем более пользуется благосостоянием, чем более в нем здоровых, достаточных, образованных и счастливых людей, даже при одинаковых впрочем обстоятельствах и условиях. Если же народонаселение перерастает средства к существованию, и если среднее количество последних, приходившееся на долю каждого, уменьшается, то конечно такое явление становится тяжким народным недугом. До того конечно никогда не доходит и не дойдет, чтоб вовсе не было средств и возможности к пропитанию. Излишество народонаселения является только тогда, когда каждый отдельный член его должен или ограничить свои вседневные потребности, или положить известные пределы брачной жизни и нарождению детей. Чуть только замечается подобное изменение народных обычаев, болезненные признаки от излишка народонаселения прекращаются сами собой, и продолжаются только там, где половые побуждения действуют сильнее нежели хозяйственная деятельность и народная производительность. Тут-то встречаем мы гибельное соперничество между рабочим классом, понижающее заработную плату и повергающее большинство народонаселения в бедствие, заставляющее богатых презирать бедного, приводя бедняка к зависти, разврату, бесчестию. В душной тесноте берет часто скотская сторона человеческой природы верх над духовной, и самые общие, самые простые и необходимые отношения глубже всего отравляются вследствие затруднения или невозможности брачной жизни, или вследствие горькой заботы о будущности детей. Где народное развитие остановилось или даже пошло назад, там чрезмерное народонаселение ускоряет возможность упадка. Вот почему и нельзя считать ту политику ложной, когда в народе еще не развитом правительство старается всеми силами способствовать его размножению, а в народе уже зрелом, или даже перезрелой, сдерживает это стремление. Всегда можно с некоторой вероятностью заключать по известным хозяйственным отношениям, и в особенности по отношениям народного потребления, увеличивается ли народонаселение достаточными людьми, иди пролетариями, и следует ли государству радоваться прибыли его, или нет. Народонаселение Англии увеличилось с 1815--1849 г. 47 %, но в тоже время ценность вывоза увеличилась на 63 %, вместимость купеческого флота в тоннах на 55 %, ценность движимого имущества на 93 %, недвижимого на 78 %. Самым лучшим признаком умножения народного благосостояния может служить постройка новых домов, потому что жилище составляет такую потребность, которую в тяжкие времена прежде и более всего приходится ограничить Конечно, здесь не может быть и речи о легкомысленных строительных спекуляциях, но говорится о действительной потребности, а ее всегда легко узнать по отношению наемной платы к высоте господствующего в известном крае роста. В Англии и Вельсе народонаселение умножилось с 1821 по 1831 год на 15 %, с 1831 по 1841 на 14 %, а число домов в то же время на 16 и 20 %. В Ливерпуле, народонаселение увеличилось с 1831 по 1841 на 40 %, число же домов только на 24 %. Такое отношение произошло от сильного прилива ирландских пролетариев.

Можно ли допустить бесконечное развитие народного хозяйства, имеет ли последнее известные границы, далее которых не может идти, -- вот вопрос, решением которого оканчивает Рошер свой труд. Он советует и здесь также отличать прикладную, или так сказать практическую народную экономию, от чистой. Постоянное и непрерывное развитие народного хозяйства встретило бы и тогда величайшие затруднения, если бы целый мир представлял одно громадное государство. Есть многие государства, где некоторые области весьма отстали от других и имеют еще чисто средневековые формы народного хозяйства, тогда как другие представляют уже давно признаки избытка народонаселения. Подобные явления встречаем мы еще чаще, сличая народное хозяйство различных государств. Народы грубые, неразвитые часто вовсе не имеют желания усилить потребление мануфактурных изделий, ежели им приходится для этого заниматься земледелием с большим рвением и трудом. Другой народ, вкусивший уже от древа экономического и хозяйственного сознания, не хочет более довольствоваться исключительно одним производством суровья, принимается исподволь сам за промышленность и торговлю, и разрыв прежних тортовых сношений, прежней мены, считает эмансипацией от народа в этом отношении более развитого. Начинается соперничество на рынках народов исключительно земледельческих, и оно ведет нередко к войнам, где каждый с радостью желает нанести вред противнику и нередко в ущерб своим собственным хозяйственным интересам. Где найдем мы в истории хоть одно столетие, когда бы народная жизнь развивалась без подобных столкновений, без народной борьбы, и неужели мы можем назвать подобные явления неестественными? Даже во внутренней жизни каждого высоко развитого народа всякая попытка двинуться вперед встречает величайшие трудности и препятствия. С каждым великим экономическим переворотом сопряжено много разнообразных политических и общественных изменений, которые не могут совершиться без труда и без тяжких усилий. Долгое замедление необходимой реформы может при известных обстоятельствах до такой степени истомить и отравить дух народный, что в народе не останется уже ни желания, ни силы к благодетельным преобразованиям своего быта. Чем счастливее этнографический и общественный состав народа, чем крепче, лучше и мощнее национальный дух, чем правильнее и искуснее государственные формы, тем реже мы встречаем подобное печальное явление.

Тела политические могут гибнуть точно так же, как и тела физические, естественные, но они не должны гибнуть. При хороших законах, нравах и обычаях, они должны с летами крепнуть, а не стариться. Многие народы действительно умерли. Они не погибли бесплодно, потому что ничто ни в физическом мире, ни в нравственном не пропадает даром, но их национальная личность погибла, и они продолжают существовать только как составные части других народностей.

Кто решится, говорит Рошер, отрицать возможность существования того момента и того состояния, когда человечество будет образовать одно великое целое, когда пестрое разнообразие его жизни будете иметь в виду одну цель, действовать по одному плану? Но у кого же достанет дерзости сказать, что он в состоянии определит этот момент, и что он ясно представляет его себе? Покуда мы сами еще не знаем, в нервом или в последнем десятилетии истории рода человеческого мы живем, до тех пор всякое всемирно-историческое построение останется воздушным замком, все равно кто бы за это ни ваялся, философские ли системы, социальные ли проекты, или параллели, заимствованные из мира физического, из естественной истории, как это не раз делывали, сравнивая периоды всемирной истории с возрастами живых особей или с временами года. Обыкновенная ошибка всех подобных исторических построений состоит именно в том, что на особенности некоторых известных степеней культуры, которые мы найдем более или менее у всех народов в соответствующий момент развития, смотрят как на особенности, исключительно принадлежащие тому народу, которым именно занимаются, и выводят отсюда Бог знает какие результаты, разлетающиеся как дым при ближайшем изучении истории других народов. Нельзя отрицать, что есть действительно явления, свойственные исключительно одному какому-нибудь народу, образующие собой народный характер, и заставляющие под час какого-нибудь мечтательного исследователя предчувствовать, что этому-то именно народу выпало на долю особенное призвание в домостроительстве благого Провидения. Сомнительно, чтобы из какого рода явлений можно было построить систему, но они спасают нас от другой крайности -- от неуместных аналогий, от ленивого и фаталистического преувеличения опошлевшей фразы, будто ничто не ново под луной. С некоторого времени сделалось почти модой сравнивать наше время с временем упадка греческой и римской жизни. Ужасная параллель, в которой однако ради некоторых, и то не вполне сходных явлений, забывают все громадные и несомненные противоположности между двумя эпохами. Разве уничтожение рабства, совершившееся почти у всех главных народов современности, не есть явление совершенно новое, и притом одно из самых важных как в нравственном, так и в хозяйственном отношении? Разве есть какая-нибудь возможность поставить рядом богатство -- результат труда и бережливости -- с богатством, проистекающим от воровства и грабежа? Есть ли возможность предвидеть все последствия и результаты, которыми воспользуются наши потомки от успехов науки и преимущественно наук естественных? Открытие и исследование всего земного шара, и вероятное от этого последствие -- цивилизация каждого, сколько-нибудь значительного племени, устранять опасность, от которой погибли почти все образованные государства древности, опасность нового вторжения и нашествия варварских полчищ. Одним словом, доводы, которыми опытный человек оправдывает прожектера, доказывая, что никогда ничего подобного еще не бывало, удовлетворяют здесь во многих случаях, но строго доказательства мы все-таки не видим. Каждый гений разбивает правила, заставляет их раздвигаться, но наука никогда не должна забывать, что ей нужно много смирения и самоотвержения, чтобы добраться до истины.

Этими словами Рошер заключает первый том своего труда. Мы старались по возможности познакомить читателей с лучшими местами его книги, с главными отделами, в которых яснее всего виден и метод и способ обработки вопросов народного хозяйства. Мы уже упомянули выше, что в его последний труд вошли почти целиком прежние его исследования, но конечно в исправленном и пополненном виде. Труды Бруно, Гильдебранда, Книса и других исследователей, вызванные бесспорно Рошером, не остались без влияния на основателя исторического метода; и в рассмотренном нами труде Рошера ясно видно, как он воспользовался их замечаниями и на сколько он сделался осторожнее в решении некоторых вопросов, хоть бы например относительно исторических аналогий. Но все же многие из его прежних трудов останутся навсегда образцами экономических исследований. В главе их мы поставим превосходное исследование о хлебной торговле и мерах против дороговизны (Ueber Korhandel und Theuerungspolitik), и Идеи о политике и статистике различных систем земледелия (Ideen zur Politik und Statistik der Ackerbausysteme). Второй том труда Рошера, посвященный экономии сельского хозяйства и других первоначальных промышленностей, должен выйти в нынешнем году. Ждем его с нетерпением.

Казань, 1856.