В системе Бергсона, понятие "чистого воспоминания", по своей роли, аналогично понятно "чистого восприятия": первое также вводит нас в собственную сферу психологии, как второе в область естествознания. Излагая теорию восприятия Бергсона, мы лишь слегка коснулись вопроса об участии в конкретном восприятии воспоминаний (в обычном смысле этого слова) {Припомним, что Бергсон расширяет понятие памяти, относя к ней и осуществление своеобразного временного синтеза "чистых восприятий".}. Теперь нам надо восполнить этот пробел и глубже проникнуть в психическую область, характерным представителем которой является, по мысли Бергсона, чистое воспоминание. В образовании конкретного восприятия участвуют два тока противоположного направления: "...один, центростремительный, идет от внешнего предмета, другой, центробежный, имеет исходным пунктом то, что мы называем чистым воспоминанием" (М. 136). Этот центробежный ток нас теперь и интересует. Как он происходит? Для разрешения этого вопроса обратимся к случаям припоминания. Вызывая в своей памяти воспоминание о каком-нибудь периоде нашей жизни, мы испытываем своеобразное переживание перехода -- сначала от настоящего к прошлому вообще, затем -- к некоторой части этого прошлого. Таким путем мы приготовляемся к принятию искомого воспоминания; оно, правда, еще находится в скрытом ("чистом") состоянии, но мало-помалу сгущается в какую то "туманность", определяется в своих очертаниях, становится "образом", похожим на восприятие. Это самонаблюдение, обнаруживая в нашей душе наличность бессознательных состояний -- "чистых воспоминаний", изобличает нам грубую ошибку ассоциационизма, который упускает из виду такие "виртуальные" состояния и в своем статическом представлении духовной жизни допускает только два элемента: восприятие и воспоминание-образ, причем различие между ними усматривает лишь в интенсивности (М. 145). Но даже и в этом последнем своем утверждении ассоциационизм не прав: иначе слабое ощущение мы смешивали бы с воспоминанием о сильном ощущении, чего никогда не бывает. В действительности восприятие, как таковое, коренным образом отличается от воспоминания. Первое имеет активный характер, стремясь воплотиться в действии, второе -- чисто созерцательный. Но отправляясь от совокупности своего прошлого, мы проводим это виртуальное состояние чистых воспоминаний через различные плоскости сознания и сообщаем ему актуальность до полного слияния с данными восприятия (М. 268). И таким образом то, что само по себе имеет лишь теоретический, созерцательный характер, актуализируясь, приобретает практическое, действенное значение. Однако, говоря о воспоминаниях, как об элементах психической действительности, мы уже искажаем "множественное единство", "единую множественность" нашего сознания (Ev. 280). Наше сознание не укладывается ни в одну из этих категориальных рамок: единства, множественности; обе вместе они могут дать лишь приблизительную имитацию того взаимного проникновения и той непрерывности, которые мы находим в глубине себя (Ev. 280, 292).
Общая намеченная здесь нами концепция психического бытия или, лучше, становления определяет отрицательное отношение Бергсона к психофизике, к параллелистической теории связи духовного и телесного начал, к детерминизму. Из нее же выступает данное Бергсоном решение психофизической проблемы и его замечательная теория свободы.
Сущность психофизики выражается в переходе от (замеченного Вебером) постоянства отношения между раздражением и его чуть-чуть заметным приростом ( Δ Е / Е =С) к "уравнению, которое связывает "количество ощущения" с соответствующим раздражением" (Е. 46). Такой закон и установил Фехнер [См. примеч. 8 к статье В. Базарова "Материал коллективного опыта и организующие его формы".]; но для этого ему пришлось сделать несколько совершенно произвольных допущений: 1) что сознание чуть заметного прироста раздражения -- то же самое, что прирост ощущения (Δ S), 2) что эти "приросты ощущения" при всякой величине раздражения тождественны, 3) что их можно считать количеством и прилагать к ним анализ бесконечно малых. Но можно ли согласиться с той основной предпосылкой, что изменение ощущения (S) Δ S есть количество, a S -- арифметическая сумма? Разумеется, нет. Ведь когда мы после ощущения S испытываем новое S1, мы вовсе не сознаем, что к S что-то прибавилось в арифметическом смысле этого слова. Δ S даже не есть что либо реальное, тем менее количественное (Е. 49). Ощущение S и S1 отличаются в нашем сознании как качественные "нюансы радуги", а вовсе не как величины, и потому психофизические исследования лишены фундамента.
Бергсон является решительным сторонником теории взаимодействия духа и тела. В статье "Le paralogisme psychophysiologique" {"Revue de métaphysique et de morale", novembre 1904.} ["Паралогизм психофизиологии" (фр.).] он стремится установить, что теория психофизического параллелизма внутренне противоречива: ее можно придерживаться лишь при условии незамеченного перехода от идеализма к реализму или обратно, т. е. при соединении взаимно исключающих друг друга точек зрения.
Под "идеализмом" и "реализмом" наш автор разумеет здесь такие две системы интерпретации действительности, одна из которых предполагаешь возможность, а другая невозможность "отождествления вещей с тем развернутым и расчлененным в пространстве представлением, которое они являют человеческому сознанию" {"Le paralogisme psycho-physiologique" (<далее> = Р.), стр. 898.}. Становясь последовательно сначала на одну, затем на другую из этих противоположных точек зрения, Бергсон стремится показать, что ни идеализм, ни реализм, проведенные до конца, не совместимы с признанием параллелизма (в смысле эквивалентности) между психическими и мозговыми состояниями.
Займем, вместе с нашим автором, идеалистическую позицию. Тогда мозг будет для нас лишь "уголком представления", лишь одним из многочисленных "образов", по существу не отличающимся от остальных. В нем, как и в других образах-объектах не окажется ничего, принципиально недоступного нашему восприятию, никаких волшебных потенций. К совокупности образов он всегда будет относиться, как содержимое к содержащему. Но если так, утверждение параллелистической теории, согласно которой сознательное восприятие обусловливается не самими соответствующими объектами, но лишь тем мозговым процессом, который вызван воздействием этих объектов, сводится, в сущности к следующему противоречивому суждению: "часть равна целому" {Р., стр. 900.}.
Перейдем теперь на реалистическую почву. Сущность реализма заключается в допущении некоторой причины представлений, от них отличной. Поэтому здесь-то, казалось бы, нам можно смело утверждать, что внутренние, подлинно реальные изменения нашего мозга описывают во всех подробностях на своем языке наше представление: надо только суметь разобраться в этих своеобразных письменах {При этом самая связь мозговых процессов с процессами сознания может, разумеется, быть истолкована различно. Одни из реалистических сторонников параллелизма сочтут представление простым "эпифеноменом", приписав мозгу творческую роль; другие признают, что представление возникает только по поводу соответствующего мозгового состояния, или скажут, что оба эти термина -- только два аспекта некоторой сокровенной реальности.}. Однако, на деле, противоречие неустранимо и в этом случае. Ведь только идеализм вправе отделять нервную систему от окружающей ее действительности, так как для него вещи совпадают с представлениями. Последовательный реализм этого делать не может, так как он считает искусственными и относительными разрезы, характерные для области наших представлений, которая для него служит лишь знаком, символом подлинной действительности {Чем, в самом деле, ""вещь в себе" отличалась бы от нашего представления, если бы она была расчленена и разделена, как оно?" ("Revue de métaphysique...", novembre 1904, стр. 1029).}. Поэтому реализм, как таковой, может говорить лишь об эквивалентности представлений некоторому реально-нераздельному целому, в котором сливаются, в универсальном динамическом взаимодействии, действительные корреляты всех вообще представлений. А если так, то основоположение параллелизма, обособляющего мозговые процессы и предполагающего, что "они, они одни, могли бы создать, обусловить или, по крайней мере, выразить представление объектов, получает на реалистическом языке следующее противоречивое выражение: "отношение между двумя терминами эквивалентно одному из них" {P., стр. 903.}.
Защиту параллелистического тезиса делает возможной лишь незаконное совмещение идеалистической и реалистической точек зрения {В сущности говоря, оно внушается самой постановкой психофизиологической проблемы. В самом деле, речь должна идти о взаимоотношении "мозга" и "мысли"; но первый из этих терминов, побуждая нас думать о "вещах", как бы сам собою ставит нас на реалистическую точку зрения, а второй, направляя наше внимание в сторону "представлений", естественно влечет нас к идеализму.}. Действительно, идеалист скоро забывает о том, что мозг для него должен быть только представлением, и начинает усматривать в мозговых процессах "вещи", наделенные скрытыми от восприятия способностями и, по своему содержанию, неизмеримо превосходящие представления. И тогда теория параллелизма оказывается для него приемлемой, но только потому, что его основная точка зрения сама в себе стала противоречивой. С своей стороны, реалист, отстаивая параллелизм, упускает из виду, что ему нельзя рассматривать мозг, как нечто в себе самостоятельное, что такое деление реальности на части предполагает развертывание ее в пространстве, т. е. фактически переход к идеализму. Но раз реалист стал идеалистом, аргументация против идеализма направляется и против него. Избежать обвинения в отождествлении части с целым он может, лишь вновь перейдя на прежнюю позицию; но, будучи сторонником параллелизма, он и на ней, как мы только что видели, долго удержаться не в состоянии. В действительности, эти скачки от реализма к идеализму и обратно происходят так быстро, что теоретики параллелизма их вовсе не замечают и потому продолжают настойчиво придерживаться учения, являющегося, в сущности, несомненным паралогизмом.
Попытаемся теперь обрисовать схему положительного построения Бергсона, посмотрим, как сам он представляешь себе соотношение "духовного" и "телесного" начал.
"Дух заимствует у материи восприятия, из которых извлекает свою пищу, и возвращает их ей в форме движения, в котором запечатлевает свою свободу", -- так гласят последние строки "Matière et mémoire" -- труда Бергсона, посвященного проблеме единения духа и тела. И в этих словах -- краткое резюме данного нашим автором решения проблемы. В центре этого решения стоит признание свободы воли, которое мы рассчитываем вскоре, с точки зрения Бергсона, утвердить как несомненный факт внутреннего опыта. Что же касается самой психофизической проблемы, то она здесь вырисовывается пред нами в двух своих аспектах: во-первых, речь идет о связи сознания с материей, во-вторых -- о более тесном отношении его к некоторой части материи -- телу познающего и действующего субъекта. И в концепции французского философа обе эти ветви проблемы сводятся к одному стволу: отношение сознания к материи, как и отношение его к телу, объясняется с точки зрения поставленной нам жизнью задачи практического осуществления свободы.