Жан поискал глазами что-нибудь, во что бы можно было зачерпнуть воды, но не найдя ничего, смочил в ней платок и вернулся к братьям. Почувствовав свежий влажный платок на своем горячем лбу, Мишель поневоле вынужден был поверить, что вода близко, и мигом вскочил с места. Общими силами они притащили Франсуа к резервуару, зачерпнули воды в пригоршни, смочили ему голову и, к великой их радости, бедный ребенок вскоре очнулся.

Тогда, но только тогда Жан наконец подумал и о себе. Растянувшись на скале, он припал к воде и долго-долго то пил прохладную влагу, то обливал себе лицо и голову, то опять начинал пить и долго не мог оторваться. Братья его делали то же самое; вскоре все трое как будто переродились. Мишель забыл все свое уныние и отчаяние; как все эмоциональные натуры, он перешел из одной крайности в другую и стал торопить брата поскорее пуститься в путь, уверяя его, что теперь уж точно всем их испытаниям конец. Но Жан, со своей неизменной осторожностью, умерил его пыл:

-- Подождем, пока спадет жара, -- сказал он. -- Отдохнув хорошенько тут, в прохладе, мы пойдем быстрее и наверстаем потерянное время. Много ли нам осталось? Да всего какой-нибудь часок!..

Но этот час, как уже бывало, оказался гораздо длиннее, чем думал мальчик. Обманутый прозрачностью воздуха, он считал, что Бу-Изель гораздо ближе, чем он был на самом деле. Было уже совершенно темно, когда они наконец пришли на эту долгожданную гору.

Но, увы, на этом их испытания еще не кончились...

Плоскогорье, на которое они взошли, было широким, с неровной почвой, так что пробираться по нему в темноте было очень трудно. Сколько ни вглядывались бедные дети в ночную тьму, они не видели нигде не только никого похожего на их дядюшку, но и вообще никого и ничего -- ни деревушки, ни шалаша, ни живого существа. Ни один звук не указывал, чтобы поблизости были люди, только вдали слышались вой шакалов да зловещие крики сов.

Разглядев неподалеку жиденький кустарник, Жан хотел было добраться до него и расположиться там на ночь, но раздумал, опасаясь, нет ли там хищных зверей. Он решил заночевать прямо на том месте, где они находились, хотя и довольно открытом. Все трое растянулись на земле, измученные усталостью и впечатлениями после долгого перехода. Мишель и Франсуа обнялись и вскоре забыли в глубоком сне все свои невзгоды.

Но Жан не спал. Размышления бедного мальчика были далеко не отрадными. Он хорошо понимал, как опасно их положение в таком месте, где их легко могли заметить и злые люди, и хищные звери. К тому же от усталости и голода у него время от времени возникало что-то вроде бреда. То ему казалось, что перед ним проходят какие-то огромные тени, то слышался рев, от которого кровь застывала у него в жилах... А между тем он не мог дать себе ясного отчета, точно ли он видит и слышит все это, или это ему только чудится. Теперь, когда ему уже не нужно было показывать храбрость для ободрения братьев, он чувствовал, что им овладевает бессознательный и безотчетный ужас, против которого он уже не в силах был бороться. Под влиянием этого мучительного ощущения мальчик испытывал необходимость хоть в чем-то найти опору и поддержку. Взяв в руки голову Али, сидевшего возле него, Жан прижал ее к груди, и крупные слезы, которые он больше не считал нужным удерживать, потекли по его щекам. Верный Али начал в ответ лизать ему руки, как будто пытаясь сказать:

-- Не бойся, я не сплю, я на страже!

Вдруг Жан почувствовал, что Али встрепенулся и, вскочив с места, глухо заворчал. Он стал прислушиваться и услышал слабый крик, раздававшийся не далее как метрах в ста от того места, где они находились. Крик этот не заключал в себе ничего ужасного, напротив, был скорее жалобный, словно блеяла овца или коза.