Представим теперь, наконец, некоторые данные о постройке г. Николаева. Еще в 1784 г. приказано было построить крепость при впадении Ингула в Буг, но она почему-то построена не была. В 1787 г. турки очаковского гарнизона, по преданию, разорили находившуюся на р. Буге, недалеко от впадения в него р. Янгула, дачу иностранца Фабри; этот последний просил казну вознаградить его за убытки; для определения их был отправлен известным уже нам Фалеевым офицер, который донес ему, что возле Фабровой дачи есть место, удобное для верфи. В 1788 г., по приказанию Потемкина, в небольшой деревне Витовке были построены казармы и госпиталь, а на р. Ингуле заведена верфь. Постройка зданий и судов была поручена Фалееву, а сотрудниками его были архитектор Варезет, Бестужев, Старов, Де-Волан и др. Самое основание г. Николаева мы относим к 27 августа 1789 г., потому что этим именно годом, месяцем и числом помечен ордер Потемкина на имя Фалеева такого содержания: «Фаброву дачу именовать Спаское, а Витовку Богоявленское, новозаводимую верфь на Ингуле город Николаев»[116]; Высочайшее повеление о наименовании нового города Николаевом последовало только в 1790 г.[117]. Свое имя он получил по имени первого корабля св. Николая, построенного на его верфи. В том же 1790 г. последовал Высочайший приказ об устройстве в Николаеве адмиралтейства и верфи. «Глубина р. Ингула, при впадении её в Буг, говорит автор истории черноморского флота Аркас, много способствовала к построению там верфи для сооружения судов большего ранга... Херсонская верфь, хотя была также удобна как николаевская, но мелководье гирл препятствовало выводить из Херсона в море большего ранга суда... и потому постепенно начали переводить из Херсона в Николаев сначала главного командира, правление черноморского флота и кадетский корпус, потом некоторые мастерские и, наконец, в 1824 г. уничтожили в Херсоне адмиралтейство и перевели в Николаев»[118]. Найдя новый удобный пункт, Потемкин решается устроить здесь город, порт и адмиралтейство. Сохранился в высшей степени интересный проект Потемкина о постройках в Николаеве. Решено было адмиралтейство из Херсона перевести в Николаев, так как в нем и вода, и воздух чище, а в Херсоне оставить одни только магазины и постройку мелких судов, которые могут проходить без камелей; сначала предполагали сделать доки и деревянную гавань на р. Буге, но вследствие дороговизны отказались от этой мысли и решили оставить адмиралтейство и верфь на Ингуле, а на Буге иметь только док; все необходимые для адмиралтейства магазины, мастерские и набережную предполагалось построить из леса, заготовленного в с. Мошнак (киев. губ.); число казарм увеличить; на Буге и лимане повбивать сваи, чтобы суда могли тянуться и в плохую погоду; для привлечения иностранцев к поселению в Николаеве исходатайствовать на 20 лет портофранко; ярославских каменщиков, купленных у Мещерской, сделать казенными и приохочивать к поселению в Николаеве; заниматься постройкой судов, чтобы довести число их до предположенной нормы; составить для гребного флота приморский гренадерский корпус, которому иметь постоянные квартиры в Николаеве; в мирное время он должен был заниматься работами в порте или же гнать леса по лиману; для того, чтобы никогда не было недостатка в мастеровых, учить женатых рекрут плотничьему и другим ремеслам, необходимым в адмиралтействе, и доселить из них 3.000 (а также 1.000 каменщиков) на казенных участках и на землях, которые нужно купить у некоторых частных лиц (у разных владельцев около Николаева, у Безбородка близ Херсона, у ген. Соймонова на устье Ингульца у Глубокой пристани, где построен литейный завод для переливки негодных пушек и ядер, на Буге у Русской косы, против Николаева и Богоявленска на той стороне Буга, на Ингуле на даче помещика Лария); в бугских порогах завести водяные машины для кузнечных адмиралтейских работ и оружейного завода; построить против Богоявленска купальню в том месте, где криница; завести в удобном месте канатный завод «без затей»; для сплава леса из Херсона в Николаев построить плашкоуты; для пристанища байдаков и плотов во время шторма поделать пристани на Глубокой и ниже Станиславова; вымерять дно Буга и Ингула до Березани; сделать при николаевской верфи кузницу и токарню; распахать как можно больше земли возле Николаева, для чего сделать еще 20 плугов, а в Богоявленске завести земледельческое училище с аптекарским садом под дирекцией проф. Ливанова, учеников же в него определять из рядовых солдат или женатых поповичей; на копанках поселить женатых военных, неспособных к службе, в Богоявленске всех заштатных церковников; такое же население, а также беспаспортные выходцы из Польши и бродяги, должны устроиться в Воскресенске и Покровске; служащим в адмиралтействе отводить землю под хутора в окрестностях города; насаждать при адмиралтейских поселках лес; давать жалованье адмиралтейским рабочим; для молодых людей, желавших поступить в морскую службу, построить в городе училище навигации на 360 чел. дворян и на столько же разночинцев, которые будут выходить в штурмана, шкипера и др. подобные должности. Завести небольшое училище кораблестроения и снабдить его новейшими английскими и французскими книгами; для отставных штаб и обер офицеров основать монастырь Спасо-Николаевской лавры и дать туда колокол в 1000 пудов, перелитый из колокола Межигорского монастыря; доходы с лавок, выстроенных у биржи, с погребов, трактира и кофейной употребить на церковь св. Григория и на причт её, а сосуды дать туда монастырские; построить инвалидный дом и такой госпиталь, в котором могли бы лечиться и херсонские больные, так как здешнее место и вода несравненно здоровее херсонских; в Богоявленске и Николаеве все фонтаны обделать мрамором и устроить торговую турецкую баню; в Николаеве ничего не строить деревянного, а если есть мазанки, то их оштукатурить; разным лицам, оказавшим услуги при устройстве города и края, дать награды и пенсии (обер-интенданту Афанасьеву, проф. Ливанову за находку серебряной руды, каменного угля, мрамора и красок, архитектору Ванрезани). Из ответных донесений Фалеева мы узнаем, что в Богоявленске садили разные деревья (дубы и т. п.) и виноград, отысканный в Очакове; для приведения в благоустройство города Фалеев ходатайствовал об учреждении и полиции[119].
Нельзя не заметить, что при устройстве Николаева Потемкин действовал несколько иначе, чем при постройке Екатеринослава и Херсона. Здесь меньше желания произвести эффект, больше исполнимых, практичных проектов; есть даже желание устраивать кое что «без затей». Потемкин, очевидно, разочаровался в Херсоне; по крайней мере он, как мы видели, убедился в нездоровом климате занятой им местности. Впрочем, и во время строения Николаева погибло не мало народа, и это обстоятельство сильно огорчало светлейшего. «А теперь только скажу, пишет он в одном письме, о числе умерших, которых не могло бы больше и в чуму пропасть. Что прибыли доставать людей, ежели их морят как нарочно. Вам бы надлежало мне доносить правду. А я не знаю, как вам не совестно скрывать от меня истину. Я определял людей в работу да и еще и с заплатою, а из сего сделали каторгу. И по несчастью как везде мое имя, то они могут думать, что я тиран, а вместо того мучат другие, а потакаете вы»[120]. Из этого документа видно, что работы были очень тяжелы, если сам Потемкин называет их каторгой и тиранством. Не обходилось дело и без хищения казенных денег. «Пора отстать, пишет Потемкин, от мошенников подрядчиков, кои истощили суммы и все недостатками подчивали. Чрез них разворовано много»[121].
Далеко не все предположения и предначертания Потемкина относительно Николаева осуществились: многое, по смерти его, было оставлено втуне; его преемник Зубов вовсе не желал продолжать начинаний своего предместника, а хотел в свою очередь оставить память о своей деятельности в новом городе Вознесенске. Но несмотря на это неблагоприятное обстоятельство, Николаев не захирел, подобно Екатеринославу, а стал развиваться и даже конкурировать с Херсоном. Об его росте свидетельствует следующие факты.
В 1788 г.[122] николаевскую верфь посетил немецкий врач Дримпельман, который оставил любопытное описание её. «Как сильно я был удивлен, говорит он, когда извозчик, которого я подрядил из Елисаветграда, вдруг остановился и, хотя я не видел ничего кроме отдельных хижин из тростника и часовых, объявил мне, что тут и есть Николаев... Ближайшее осведомление у часовых показало, что слова извозчика были справедливы и что я действительно нахожусь в самом Николаеве». Описав посещение свое Богоявленска, Дримпельман рассказывает дальше следующее: «Доселе ни одно человеческое существо не могло жить в этом месте, где в несколько месяцев возник город, который уже в первые годы своего существования обещал счастливое процветание и где теперь селятся люди всех стран. Вокруг все было пусто. Единственные живые существа, которых здесь можно было встретить. были змеи. Хотя укушение их и не опасно, однако они были неприятны и страшны для людей тем, что проникали в жилища, плохо построенные из тростника и досок. В нашу тростниковую хижину, в которой нам пришлось провести первую ночь по приезде в Николаев, наползло множество этих гадин. Хотя мы из предосторожности устроили постель на 4-х высоких кольях, но это нисколько не помогло: змеи поднимались вверх и, почуяв людей, с отвратительным шипеньем переползали через нас на другую сторону кровати и уходили. Постройка нового города шла вперед с изумительной быстротою: в тот год, когда я жил здесь, выстроено было более 150 домов. Лес и другие строительные материалы доставлялись в изобилии на казенный счет но Бугу и продавались весьма дешево как чиновникам, так и другим лицам, желавшим здесь поселиться. Только каждый строившийся обязан был строго сообразоваться с планом, по которому город постепенно должен был возникать. Число жителей, собравшихся из разных частей государства, доходило в 1789 г., когда я покинул Николаев, до 2½ тысяч[123] ». Из других (официальных) данных видно, что и в 1792 г. в Николаеве было менее 2.500 жителей; нужно думать поэтому, что или Дримпельман значительно преувеличил цифру населения, или, что вероятнее, выставил ошибочную хронологию: на самом деле был в Николаеве в начале девяностых годов XVIII-го века. В 1791 г. в Николаеве было 26 дворов, 147 д. жителей обоего пола (105 муж. и 42 ж.) и 1.200 дес. земли под усадьбами[124]. Екат. губ. Каховский в своем письме к известному Попову сообщает такие данные о Николаеве в 1792 году: «строений кончено и начато много. Вода в колодезях хороша, а в фонтанах отменно хороша. Деревьев насажено много. По хуторам разводятся огороды для поваренных растений и распахиваются земли под посев хлеба... Признаюсь В. Π., что я пришел в изумление, увидя столь много строений на том месте, где два года тому назад видел я два только шалаша из камыша сделанных». В 1792 г. в нем действительно уже существовали: 1 церковь, 4 общественных дома, 100 казарм, 13 магазинов, 158 каменных и деревянных домов, 209 мазанок, 61 землянка, 149 лавок, 23 погреба и 1.566 д. обоего пола[125]. Кроме того здесь же временно проживало 1.734 д. рабочих. Громадная разница с состоянием города в 1791 г., ясно свидетельствующая о том, что предположения Потемкина получили некоторое практическое осуществление. Измайлов, путешествовавший в этих местах в самом конце XVIII в., описывает Николаев так: «Николаев стоит в долине, окруженной пригорками при впадении Ингула в Буг, в нескольких верстах от Черного моря. Адмиралтейство, крепость, суда, стоящие на якорях, служат главным украшением города. Соборная церковь во имя св. Григория есть здание вкуса и нежности»[126]. «Николаев, говорит один иностранный путешественник, посетивший его в 1808 г., стоит на левом берегу Буга... В сем городе находятся складни и магазины черноморского флота. Когда мы проезжали, то еще в гавани не было ни одного линейного корабля в отстройке; как скоро они отделаются, немедленно отправляют их в Севастополь. Жителей в городе около девяти тысяч (цифра эта, по всей вероятности, сильно преувеличена), почти все — служащие во флоте или жиды; сии последние имеют отвратительный вид. Положение Николаева не так хорошо — улицы широки, а домы низкие и выстроены по большей части из дерева или глины»[127]. В «Землеописании» Зябловского (напеч. в 1810 г.) о Николаеве говорится, между прочим, следующее: «в нем, по выгодной глубине залива и безопасной для судов рейды, стоит черноморская гребная флотилия, также имеет пребывание главнокомандующий над черноморским и азовским флотами и учреждено училище штурманское и другое корабельной архитектуры. Имеет таможенную заставу и 3 церкви[128] (русскую, католическую и греческую)». В 1817 г. в Николаеве было 6 церквей и 7-я синагога, 4 общественных здания, 99 казенных, 1.368 частных домов (1.010 каменных и 358 деревянных), 3.285 д. обоего пола[129]. Прогресс в числе жителей за 25 лет последовал, как видно из этих цифр, ничтожный; очевидно, после форсированного роста, вызванного искусственными мерами, наступило затишье. Но Николаев все таки имел будущее, как удобное место для постройки судов и торговый порт. По числу выпущенных из его верфи кораблей он уступал Херсону[130], но относительно отпускной хлебной торговли в самом конце XVIII в. стоял несколько выше его[131].
Уже по смерти Потемкина был основан город, который занял первое место среди всех городов Новороссийского края, и старых, и новых — это Одесса, основанная на месте турецкой крепости Хаджибея; указ императрицы о постройке военной и купеческой гавани и города Хаджибея (так раньше называлась Одесса) относится к 1794 г.[132]; постройка была поручена де-Рибасу; под новый город было отведено более 30.000 десятин земли; на устройство порта, адмиралтейства, казарм и т. п. было ассигновано около 2.000.000 руб.; важным моментом в первоначальной истории Одессы (так его назвала академия наук) было поселение греческих выходцев как в самом городе, так и в его окрестностях; город в это время состоял из двух форштадтов — военного и греческого; частные лица получали «открытые листы» на свои усадьбы; в надежде на большие выгоды здесь стали селиться русские и иностранные (гл. обр. греческие) купцы; в предместье города Пересыпи поселились черноморские (бывшие запорожские) козаки. В 1796 г. в Одессе было 2.349 д. обоего пола; больше всего мещан (новороссийских, иногородних и б. казенных и помещичьих крестьян); купцов разных гильдий 84 чел. м. и., евреев 150 д. м. п., греков (кроме греч. дивизиона) 129 д. м. н., 98 д. черном. козаков. Несмотря на неблагоприятные обстоятельства, наступившие для города с воцарением имп. Павла Петровича, население в нем постоянно возрастало; царствование Павла Петровича было непродолжительно, а с воцарением имп. Александра I-го жители Одессы получили многие важные привилегии (25-летняя льгота, освобождение от постоев, утверждение за городом земли и т.д.). В 1802 г. в Одессе было уже более 9.000 д. обоего пола жителей, в том числе постоянных и временных купцов 2.285 д. об. п., а мещан — 5.743 д. об. п.; 39 фабрик, заводов и мельниц, 171 лавка, 43 погреба, 1.092 обывательских дома и 257 землянок, городских доходов — 40.675 р. 38 к., товаров привезено было на 719.982 р., а вывезено — на 1.534.114 р., всего на 2.254.096 р. Но все это было ничто в сравнении с дальнейшим прогрессом в населении и торговле. Этим прогрессом Одесса обязана гл. об. деятельности дюка де-Ришелье, который занял здесь пост градоначальника в 1803 г. По словам Сикара, Ришелье сам стоял во главе всего и управлял всем больше своей личностью, чем предоставленной ему властью; в свободные минуты он обходил город и гавань, наблюдая за работами, сам отдавая везде приказания и заставляя таким образом других подвигать дело с необычайным усердием; он посещал иностранцев в карантине, узнавал их планы, нужды, приглашая их возвращаться или поселяться в Одессе. В городе он лично знал всех купцов, какой бы национальности они ни были, встречался с ними или посещал их магазины, разговаривал и осведомлялся о их торговле, успехах, препятствиях, желаниях и нуждах[133]. «В продолжение почти 12-ти летнего управления Одессою Ришелье, пользуясь высоким доверием монарха, обращал его единственно на пользу города. Он не только что восстановил дарованные имп. Екатериною милости городу, но исходатайствовал новые, несравненно большие; устроил порт, карантин, таможню, театр, госпиталь, докончил начатые храмы Божии; учредил воспитательно-учебное заведение, поощрил частные в городе постройки, которых при его отъезде считалось 2.000; увеличил население города до 25.000 душ; возвысил торговые обороты его. Любя страстно садоводство и вообще разведение дерев, он всячески покровительствовал владельцам дач и садов и первый выписал из Италии семена белой акации, роскошно принявшейся на одесской почве. Ришелье за границей не забывал Одессу»... Так характеризует его деятельность историк Одессы Смольянинов[134]. При Ришелье Одесса сделалась центром торговых связей Новороссийского края и европейских приморских городов: торговые обороты её в 1814 г. простирались более чем на 20.000.000 руб.; главным предметом отпускной торговли была пшеница; естественные богатства Новороссийского края нашли себе сбыт. Расширение торговых оборотов одесского купечества вызвало увеличение потребностей и привело к общему подъему культурности и цивилизации: Одесса превратилась в небольшой, но бойкий, торговый и благоустроенный европейский город. В этом отношении весьма интересно свидетельство самого Ришелье: «когда я прибыл, говорит он, в 1803 г. в Одессу, то прошло 6 недель, прежде чем я мог достать себе дюжину самых простых стульев, — а в 1813 г. было уже вывезено из Одессы в Константинополь на 60.000 рублей мебели, которая была сделана почти также хорошо как петербургская или московская»[135]. О том, что из себя представляла Одесса в десятых годах XIX ст., можно получить сведения из сочинения маркиза де-Кастельно, где сообщаются обстоятельные данные о населении её, общественных и частных сооружениях, управлении, полиции, а в особенности о торговле: данные эти вполне подтверждают мысль о сравнительно высокой степени культурного развития города[136].
Кроме Херсона, Екатеринослава, Николаева и Одессы, можно указать и еще несколько важных городов в Новороссийском крае, возникших также путем колонизации; но на них мы уже останавливаться не будем; таковы Мариуполь, Ростов, Таганрог, Дубоссары. В Мариуполе, который был основан в 1780 году, в начале восьмидесятых годов насчитывалось уже 1.506 душ мужеского пола, в том числе 144 купца[137]. В Ростове (первоначально называвшемся крепостью св. Димитрия Ростовского) в начале восьмидесятых годов было только 704 души жителей; но зато в соседнем с ним армянском городе Нахичевани, который получил начало в 80-м году, числилось тогда же 1.040 д. русских купцов, мещан и цеховых и 4.121 д. армян, несколько фабрик и заводов и много каменных лавок[138]. Таганрог (прежде Троицкая креп.) был построен еще, собственно говоря, при Петре Вел., но находился долго в запустении и возобновлен был только в 1769 г.; в нем в начале 80-х годов была гавань, таможня, биржа, крепость; кроме значительного числа моряков, в нем жило 222 чел. купцов, мещан и разночинцев[139]. Хотя гавань его отличалась многими неудобствами[140], но в нем все таки процветала заграничная торговля. В самом начале XIX ст. он представлял из себя, по словам одного путешественника, торговый, но худо выстроенный и грязный город; жителей в нем было от 8 до 10 тыс. чел., торговля здешняя была в руках греков; с возникновением Одессы Таганрог потерял свое прежнее значение самого важного торгового пункта[141]. Дубоссары славились сухопутной торговлей; по словам Пейсоннеля, отсюда вывозилось всяких сырых продуктов в конце XVIII в. на 12.210 р.[142], а в 1805 г., по сообщению А.А. Скцльковского, уже на 179.562, а привозилось на 1.163.979 р.[143].
Делая общее заключение об экономическом росте городов Новороссийского края, мы должны сказать, что важную роль в этом случае играли льготы, предоставляемые правительством населению; это ясно видно на примере Одессы; размеры льгот были не везде одинаковы; общее представление о них дает «открытый лист» губернатора Хорвата 1795 года, обращенный к русским и иностранным поселенцам городов екат. и вознес. губ.: он предоставляет десятилетнюю льготу от податей, свободное отправление богослужения и денежные ссуды[144]; такие же льготы были предоставлены и городам очаковской области в 1803 г.[145]. Просматривая состав населения торговых городов Новороссии, мы замечаем в них значительный процент иностранцев; эти иностранцы и составили торгово-промышленное ядро городского населения, давшее первый толчок заграничной торговле. Так было в Одессе; там мы находим греков, евреев, болгар, молдаван, поляков[146]; вскоре господствующее положение в Одессе заняли греки; существовавший здесь раньше для «российского купечества» магистрат заменен был «иностранным магистратом» и в выборах некоторое время участвовали одни иностранцы[147]; громадное большинство одесского купечества 1-й и 2-й гильдий в 1800 г. были иностранцы; видное место они занимают и среди торговцев 3-й гильдии[148]; и это понятно: с 1796 г. по 1800-й год было принято в магистрат 135 д. купцов российской нации и 181 д. купцов, вышедших из разных заграничных мест[149]. Мариуполь был обязан не только своим торговым значением, но и происхождением греческой колонизации, как это мы увидим при обозрении иностранной колонизации. Важную роль играли греки и в торговле внутреннего города Елисаветграда, где они составили особую общину. Таганрогская торговля, как мы видели, также была в руках греков, а она после одесской занимала 1-е место. Ясным доказательством того, что гл. обр. иностранцы создали торговлю наших новороссийских городов, может служить пример Ростова и Нахичевани: торговля процветала в конце ХXVIII в. в одной только Нахичевани, обязанной своим происхождением предприимчивым, обладавшим промышленным духом армянам.
Кроме двух названных нами причин экономического развития новороссийских городов, следует указать еще на несколько других не менее важных, таковы — существование в окружности более или менее значительных и многолюдных земледельческих поселений, удобства географического положения и сравнительная безопасность выбранных под города местностей и т. п.; раз все это не принималось во внимание, тогда и огромные затраты, как это было с постройкой Вознесенска, не приводили ни к чему.
Кроме постройки укрепленных линий и городов, колонизационная деятельность русского государства и народа выражалась еще в основании целого ряда различных селений — сел, деревень, слобод, местечек, хуторов. Жители их принадлежали частью к малорусской, а частью к великорусской народности (не считая иностранцев). Судя по тому, что в настоящее время малоруссы составляют преобладающую группу населения, можно предполагать, что и в прежнее время они представляли из себя наиболее численную народность; и такое предположение оправдывается всеми известными нам историческими данными. В малороссийской колонизации нужно различать три элемента, которые, впрочем, постоянно смешивались друг с другом, — запорожских поселенцев, выходцев из заднепровской (правобережной) Малороссии и переселенцев из левобережной и отчасти слободской Украины. Что касается великорусских колонистов, то они приходили, убегали сюда или переводились из самых разнообразных местностей. Великорусские селения были перемешаны с малорусскими; иногда (и даже очень часто) в одном и том же селении жили представители обеих народностей; так было и в казенных, и во владельческих поселках. В виду всего этого мы находим неудобным обозревать малорусскую колонизацию отдельно от великорусской, а установим деление по другому (не этнографическому, а социальному) принципу. Все земли, предназначавшиеся для заселения, делились на две части — казенные или государственные и частные или помещичьи; сообразно с этим и все русское население Новороссийского края может быть разделено на 2 большие группы — 1) свободных поселян, живших в государственных слободах и деревнях, или вообще на государственных землях; они принадлежали частью к великорусской, частью к малорусской народности; одни из них добровольно, по собственному желанию или по вызову правительства, явились в Новороссию, другие были переведены сюда правительством, третьи, наконец, убежали от своих господ; 2) владельческих, помещичьих крестьян великорусского и малорусского происхождения, садившихся на землях частных лиц и вступавших к ним в известные зависимые отношения.
В последнее время своего исторического существования Запорожье, как мы видели, переходило мало помалу к оседлому земледельческому быту; в пределах его возникло значительное количество сел, деревень и хуторов. Эта мирная колонизационная деятельность запорожских козаков и их «пидданных» продолжается и после политической смерти Сечи и представляет весьма заметное явление в общем ходе вольной народной колонизации б. запорожских «палестин», несмотря на то, что правительство далеко не оказывало ей такого содействия, как иностранцам и многим великорусским поселенцам; немаловажную роль в этом случае играло то обстоятельство, что к запорожцам в момент уничтожении их политической самостоятельности относилась подозрительно и центральная власть, и многие местные деятели. После уничтожения Сечи вся её войсковая и старшинская казна была конфискована и из неё образован так называемый городской капитал (б. 120.000 руб.) для выдачи ссуд жителям новороссийской губ.[150]: так и после смерти своей Запорожье оставило наследство, служившее для тех же целей колонизации, которые некогда преследовало и само «товарыство». Еще важнее было другое наследие, оставленное покойным Запорожьем — это его «обширныя» и богатые «палестины», которые опять таки, подобно денежной казне, достались, как увидим далее, другим.... Очень вероятно, что запорожцы могли бы заселить сами значительную часть своих «вольностей», если бы они не были отданы помещикам и иностранным выходцам. Впрочем, факты живой действительности взяли свое, побороли предубеждение против запорожской колонизации: и мы видим, что лица, хорошо знакомые с местными условиями жизни (в роде, напр., Черткова) после 1775 г. начинают покровительствовать устройству запорожских поселков. Да и могли ли они поступать иначе, когда эта вольная народная колонизация оказывалась наиболее действительной и не стоила правительству почти ничего, между тем как иностранцам, например, приходилось выдавать огромные ссуды? Если мы обратимся к наиболее значительным селениям нын. екатеринославской губ., то увидим, что многие из них представляли некогда «старожитные» козацкие займища, зимовники, хутора; тут в землянках и мазанках бессменно проживали женатые козаки со своими семействами, челядью, наймитами, хлопцами и малюками. «Ловкий и аккуратный запорожец Горленко, говорит преосв. Феодосий, произведенный Чертковым в волководского коммиссара Горленского, согласно видам и желаниям Черткова, при содействии преданных ему запорожцев, скоро основывал на козацких зимовниках слободы и заселял их народом семейным и оседлым... Незабвенный в летописях Запорожья, доселе живущий в памяти народной под именем дикого попа лейб—кампании священник о. Кирилл Тарловский — друг и благодетель человечества, ближайшее и самое доверенное лицо Черткова, при содействии иеромонахов Самарского мон., оживил и заселил степи орельские и терновские; в короткое время он основал 24 слободы и устроил в них 12 церквей с шпиталями и школами при них»[151]. Вообще, малороссийские слободы в большинстве случаев были обязаны своим происхождением энергии и колонизаторской деятельности отдельных лиц, так называемых осадчих. Вот как, напр., основалась госуд. слобода Вязовок. В 1775 г. азовский губернатор Чертков пожелал основать сл. Вязовок; межевая экспедиция отвела землю, а «вахмистр Вас. Мураев сам вызвался быть осадчим сл. Вязовка, населителем, колонизатором и организатором её. Для успеха в этом деле, получив от лейб—кампании священника о. Кирилла Тарловского благословение и денежную помощь, осадчий Мураев поручил Мих. Белостоцкому, в указанных и намеченных местах, строить в слободе землянки и хаты—мазанки, а сам отправился во все стороны в места дозволенные стачивать народ семейный, приглашать его на оседлую жизнь в новую государственную слободу Вязовок. Богатые, роскошные и плодородные степи самарские вполне отвечали стремлению народному, и весной 1776 г. явилось в сл. Вязовок значительное количество насельников — людей семейных и оседлых, из народа вольного и свободного; осадчий Мураев назначен уже был смотрителем сл. Вязовка, а житель Вязовка Радченко был атаманом общества»[152]. Наиболее выдающейся личностью в этом деле является запорожские полк. Афанасий Федорович Колпак[153]; его «хлопец и малец» Сергей Лот в зимовнике его осадил 50 дворов козаков и основанную таким образом слободу назвал в честь своего «татуся» Колпаковкой[154]. Любопытный пример обращения запорожского селища в слободу представляет Гродовка (в бахм. у. екат. губ.). «В обширнейших, роскошных и богатых степях между Торцом и Солоненькою, говорит пр. Феодосий, часто проживали запорожцы и грели животы свои... По уничтожении в 1775 г. последней Сечи запорожской, жившие в балке Холодной запорожцы, согласно видам и желанию азовского губ. Черткова, со всех сторон начали стягивать к себе на жительство семейный и оседлый народ малороссийской нации. В 1788 г. в государственной слободе Гродовке постоянных жителей поселян малороссийской нации было обоего пола свыше 800 д.[155] А. Пишчевич (который вообще относится к запорожцам очень враждебно), передает, что из запорожских хуторов, возникли м. Глинск, Крылов, Табурище, Крюков, и только сожалеет при этом, что по именам «этих разбойников» были названы многие населенные местности[156].