В основанные бывшими запорожцами селения приходило много народа из Гетманщины; это были по большей части родственники и свойственники бывших запорожцев; для холостых поселенцев в г. Алешках отыскивались жены в Малороссии[157]. Иногда выходцы из Гетманщины основывали самостоятельные селения в пределах бывшего Запорожья; таково, напр., происхождение сл. Пологов, основанной выходцами из переяславского уезда полт. губ.[158]. Об успешности этой колонизации может свидетельствовать следующий факт. В 1810 г. поселянин с. Петровки (александрийского у.) Павел Треска вызвал из Малороссии 119 душ переселенцев и ему отведено было в херсонском уезде 23.000 дес. земли; в качестве осадчего он продолжал действовать так удачно, что в 1814 г. в этом Новопавловском селе числилось уже 1448 д. обоего пола и «множество земледельческих обзаведений»[159]. О размерах колонизационного движения из левобережной Украины (собственно Черниговщины) свидетельствует следующий факт: в одном херсонском уезде выходцами из Черниговщины было основано частью или целиком 32 селения[160]. Одни из этих переселенцев (б. козаки) пользовались правом вольного перехода и потому на законном основании переселялись в Новороссию; другие же (б. посполитые) лишились этого права в 1783 г. и потому должны были убегать от своих владельцев, то же самое нужно сказать и о слободской Украине; здесь они надеялись получить свободу и само правительство, как увидим далее, не пренебрегало беглыми. Правитель екатер. наместничества Синельников предлагал даже купить у харьковских и воронежских помещиков подданных черкас (малороссиян) и поселить их в Новороссии; купить их можно было бы, по его словам, недорого (по 40 или 50 р.), а поселение их на новых местах не стоило бы почти ничего, потому что они охотно обратились бы из подданных в казенных крестьян[161]; другими словами, он проектировал для них на новом месте свободу от крепостной зависимости.
Громадное число переселенцев — малороссиян доставила также и заднепровская Украина, бывшая тогда под властью Польши; некоторая часть их селилась в запорожских деревнях, другая в малороссийских, третья — в помещичьих и т. д. В недавно изданных материалах для истории Запорожья А.А. Андриевского мы находим целую серию документов, служащих к разъяснению этого дела.
Нын. елисаветградский уезд херс. губ. с раннего времени стал заселяться выходцами из Польши, отчасти Гетманщины и Запорожья.
На самой границе с Польшей, при впадении р. Тарговицы в Синюху, был основан Архангельский городок (нын. Новоархангельск), население которого возрастало главным образом от прилива малороссийских выходцев из Польши. Киевскому полковнику Танскому велено было возобновить и заселить села, лежавшие по русской стороне Синюхи и разрушенные татарами во время турецкой войны; в Цыбулев назначен был атаманом и осадчим козак миргородского полка Леонтий Сагайдачный, а в Архангельск — тамошний пасечник Степан Таран; 1-й удачно повел свое дело и поселил у себя более 300 дворов (выходцев из Польши); 2-й же жил в лесу и никаких стараний к исполнению возложенного на него поручения не прилагал и потому был заменен козаком миргородского полка Давидом Миргородским. Новый город, благодаря своему окраинному положению, испытывал (в особенности на первых порах) большие опасности; ближайшее селение Цыбулев находилось от него на расстоянии 70 верст; поляки сделали нападение на этот городок и взяли в плен нескольких жителей; осадчий Звенигородский был схвачен на польской территории и казнен; такое же нападение было сделано и на с. Давидовку. Для ограждения новых поселенцев правительство распорядилось устроить здесь укрепления и поставить караулы; это дело поручено было миргородскому полковнику Капнисту; в 1744 г. в этой местности было уже поселено 13 слобод и в них 357 коз. и 563 посполитских двора; здесь, как и в других местах, важным двигателем колонизации были льготы, предоставляемые новым поселенцам[162]. Под защитой укреплений и караулов дело заселения этого пограничья пошло очень успешно: в 1752 г. там жило б. 4.000 дворов малороссиян (старинных поселенцев и выходцев из Малороссии, слободских полков, Запорожья и Польши[163] ).
Таково было начало переселенческого движения из Заднепровья. В царствование имп. Екатерины II-й оно продолжалось по-прежнему. Лица, стоявшие во главе колонизации (Каховский, Синельников), очень ценили этих заднепровских выходцев и даже посылали тайно своих комиссаров для вербовки населения в Новороссию. «Из Польши, писал Каховский, собирается поселян к нам много. Я послал отсюда внушить им, чтоб выбирались не торопясь и забирали бы с собою не только все свое имущество, но и домы. Если Всевышний поможет, то уповаю, что в донесениях моих о выходцах будут цифры не десятичные, но тысячные. Да поможет только Бог добраться в ту сторону». В другом письме тот же Каховский говорит: «Посылаемые мною в Польшу (т. е. киев. и под. губ.) для вызова поселян доносят да и ушедшие из под стражи польские поселяне утверждают, что генеральные комиссары и губернаторы (приказчики) в имениях владельцев, а присовокупясь к ним, и арендаторы имений строго принялись пресечь выход желающих прийти к нам на поселение. Они перехватывают идущих и, ограбив их имущества, что ограбить можно, возвращают семейства на прежние их жилища, хозяев же садят в тюрьмы и поступают с ними сурово. Дерзость сия... опечаливает меня крайнейше и чувствительнейше, поелику препятствует к скорому исполнению... заселить сей прекрасный и полезный край». Для избежания этих препятствий Каховский советовал устроить подвижной кордон[164]. В Новороссийском крае чувствовался сильный недостаток в женском населении; поэтому сюда вербовали и девиц; одному еврею вербовщику платилось по 5 р. за всякую девицу; офицеров награждали чинами (кто наберет на свой счет 80 душ, тому давали чин поручика[165]; для удобства устраивали слободы у самой границы, чтобы легче было переводить сюда жителей Заднепровья[166]. Правитель екатер. нам. Синельников сам говорит, что он возбудил в малороссийском населении польских губерний стремление к переселению в Новороссийский край[167].
Что касается великорусских колонистов, то это были казенные и экономические крестьяне, однодворцы, козаки, отставные солдаты, матросы, дьячки и раскольники. Из ярославской, костром., владим. губ. вызывались казенные крестьяне, знающие какое либо мастерство; так было в 1795 г., когда Зубов принимал всяческие меры для заселения созданной им Вознесенской губернии[168]; в начале XIX ст. государственные слободы были уже довольно многочисленны и очень многолюдны. В 1814 г. в мелитопольской провинции таврич. губ. было, по вычислению проф. Дюгурова, 13 госуд. деревень с 21.147 д. муж. пола, т. е. в среднем приходилось но 1.626 д. муж. п. на каждую[169]. Значительная часть госуд. слобод была населена так называемыми однодворцами, известными с давнего времени в украинских великорусских губерниях и составлявшими там особый разряд служилых людей; таково, напр., происхождение сл. Богдановки и Терновки в екат. губ.[170]. Отставным матросам и солдатам Каховский предполагал отвести земли по обоим берегам р. Буга до самого Николаева[171]. Заштатных дьячков Потемкин проектировал селить в Новороссии, потому что они, по его мнению, могли быть в одно и то же время и земледельцами, и военными ландмилиционерами[172]. По указу 1781 г. велено было в Новороссию переселить до 20.000 экономических крестьян и выбрать из среды их до 24.000 добровольных переселенцев[173]. Но едва ли не первое место между великорусскими переселенцами занимали раскольники. Они начали селиться в Новороссии еще в царствование Анны Иоанновны (и даже раньше) в Херсон, губ. возле нын. Ананьева и Новомиргорода; здесь ими были основаны Цыбулев и Бешка (нын. Александрия); но число их было не велико. Гораздо больше явилось их в пятидесятых годах XVIII в., когда само правительство манифестами вызывало их из Польши и Молдавии; им отведены были земли в крепости св. Елисаветы (нын. Елисаветград) и её окрестностях, где они основали целый ряд сел (Клинцы и др.); селения их были многолюдны и отличались зажиточностью; Потемкин также старался о переселении раскольников в Новороссию. В 1785 и 1786 г. явилась весьма значительная партия их и поселилась в днепровском уезде таврич. губ. на р. Белозерке. Знаменским раскольникам, предполагавшим переселяться на р. Белозерку, решено было давать по 50 р. на двор, состоявший из 4-х человек, и пятилетнюю льготу от податей[174]. В указе императрицы о раскольниках сказано следующее: «для поселения старообрядцев назначить места, лежащие между Днепром и Перекопом, с тем что они будут получать попов своих от архиерея таврич. обл. определенного, дозволяя всем им отправлять служение по старопечатным книгам. А дабы рассеянных вне границы империи нашей старообрядцев вызвать в Россию, можете публиковать сии свободы, им дозволенные»; лицам, вызывавшим раскольников выдавалось известное вознаграждение[175]. И этот указ не остался без результатов: в 1795 г. из Порты Оттоманской вышло и поселилось в очаковской области 6.524 д. старообрядцев[176]. Кроме старообрядцев, мы находим в Новороссии еще и духоборцев; они были поселены по р. Молочной на основании манифеста имп. Александра I 1802 г.[177]; им было отведено в полную собственность значительное количество земли, а кроме того за ничтожную плату предоставлены в аренду участки ногайских земель и дана пятилетняя льгота от податей; не удивительно, что духоборческие селения отличались зажиточностью; у них существовала общественная обработка земли с равным разделом продуктов. В 1814 г. духоборческих селений в мелитопольском уезде тавр. губ. было 8 с 1.155 д. муж. п.[178], т. е. в среднем по 144 д. м. п. на каждое; следовательно, они не были особенно многолюдны. Духоборцы на р. Молочной нашли себе тихое пристанище после тех испытаний, которые им пришлось вытерпеть раньше; одни из них побывали на работах в ссылке в кр. Динамюнде, а другие в Екатеринбурге и были возвращены оттуда только в 1801 г. по милостивому указу имп. Александра I[179]. В двадцатых годах XIX ст. переселились в Новороссию молокане (из тамб. и астрах. губ.) и основали здесь несколько селений, которые также отличались зажиточностью, благодаря гл. обр. единодушию, господствовавшему между населением. В тридцатых годах текущего стол. всех раскольников в Новороссийском крае было около 36.000 обоего пола[180].
Особую и чрезвычайно многочисленную группу среди колонистов составляли беглые, принадлежавшие и к великорусской, и к малорусской народности. Беглых принимали не одни помещики; они находили себе приют и в казенных селениях. Чтобы скорее заселить Новороссийский край, правительство, можно сказать, санкционировало здесь право убежища (droit d’asile). Об этом свидетельствует, напр., секретное письмо гр. Зубова к екатеринославскому наместнику Хорвату, в нем, между прочим, говорится, что к беглым нужно иметь снисхождение по человечеству, «дабы строгостью законами повелеваемою не доводить их до отчаяния»... и чтобы, стараясь истребить побеги, не подать некоторым образом к тому повода, что если окажутся бродяги, то стараться их приписывать к городским и сельским обществам, смотря по их состоянию, чтобы они могли таким путем снискивать себе пропитание, но делать это нужно было скромным образом, под рукою и без всякой огласки. Результатом этого было то, что в число горожан попадали нередко разные подозрительные лица, объявлявшие за собою значительные капиталы, а на самом деле не могшие даже обзавестись домом и хозяйством. Так было в Екатеринославе. Магистрат г. Екатеринослава, исполняя указы высшего начальства о приписке таких лиц в купечество, должен был выдавать им паспорта, с которыми они уже свободно бродили с одного места на другое, впадая иногда в преступление и нанося ущерб коренным жителям, потому что подати за них взыскиваются с наличных граждан[181]. В числе одесских обывателей также оказалось не мало беглых, которых разыскивали помещики[182].
Но дело не ограничивалось одними беглыми: местное начальство не брезгало даже и преступниками: в 1792 г. велено было переселить в очаковскую область жителей с. Турбаев (полт. губ.), убивших своего помещика Базилевского[183]. В Таганрог на поселение присылались арестанты из московск., казанск., ворон., и нижег. губ.[184].
Заканчивая обзор колонизации, которую, под наблюдением правительства, вели лично свободные русские поселенцы, мы должны сказать, что не всегда поселения, основываемые такими лицами, получали в необходимых размерах помощь от местной администрации. Все преимущества в этом отношении, как увидим далее, были на стороне иностранных колоний. По всей вероятности, в данном случае руководствовались тем соображением, что русские поселяне (в особенности местные), как более знакомые с местной культурою, менее нуждались в субсидии от казны. Но такое рассуждение было справедливо только на половину: на самом деле и русские поселенцы, на первых порах, нуждались в разных льготах и субсидиях; не получая их, они долго не могли стать на собственные ноги и достигнуть прочного материального благосостояния. Об этом свидетельствует нам очевидец, профессор харьк. университета Дюгуров. По его словам, деревни, основанные но соседству с ногайцами, возле р. Молочной, пришедшими из Малороссии обывателями, находились в жалком положении; главные причины их бедственного состояния заключались в том, что они прибыли почти без всяких средств на новые места, где им нужно было всем обзаводиться и в тоже время уплачивать значительные подати, а между тем земли у них было мало[185].
Это наблюдение привело Дюгурова к одному чрезвычайно важному и характерному выводу: он высказывает желание, чтобы русские колонии в Новороссийском крае пользовались таким же покровительством, как и иностранные. Русские колонисты, говорит он, правда, не приходят, подобно иностранцам, искать нового отечества и подвергаться иноземным узаконениям; но пересаженные с севера на юг или с одной провинции в другую (потому что им нельзя было уже оставаться в прежних местах), они, конечно, имели надобность в экстраординарной помощи. Я знаю, что они пользовались в течение двух или трех лет известными льготами. Но почему бы их не снабдить в виде аванса земледельческими орудиями, скотом и деньгами на постройку изб? Они бы все это наверное выплатили с не меньшей аккуратностью, чем итальянцы, немцы и евреи. Почему бы их не поставить под власть бюро иностранных колоний? Освобождение их на 5 лет от власти капитан-исправников и от известных налогов (которых было бы долго перечислять) было бы для них большим благодеянием. В это время поселенцы могли бы поправить свои дела, затем уплачивать правительству умеренные налоги и погашать понемногу ежегодно ту маленькую ссуду, которую им выдали. Я не хочу сказать, чтобы управление колоний (иностранных) было совершенное... но я убежден, что наши русские колонии чувствовали бы себя очень хорошо, если бы они были поставлены в зависимость от бюро иностранных колоний. В других местах исключительные законы создают злоупотребления, а в России они, по большей части, являются гарантией против них[186]. Трудно что нибудь прибавить к этим прекрасным строкам иностранца (французского выходца), так хорошо понявшего нашу колониальную систему. Мы, со своей стороны, заметим только, что так иногда и поступало правительство с русскими подданными (например с раскольниками); к сожалению, это только бывало иногда, а не всегда; обыкновенный же порядок был иной.