Теперь обратимся к владельческой, помещичьей колонизации, материалом для которой служили крепостные, подданные, беглые и т. п. Единственными обладателями обширных пространств Новороссийского края были некогда запорожцы. Но еще в эпоху самостоятельного существования Запорожья, как известно, значительная часть земель их была отдана под поселение сербам, волохам и другим выходцам. Тщетно запорожцы жаловались, просили, протестовали, ссылались на свои права: их вековое достояние постепенно уплывало из их рук. Немедленно после разрушения Сечи (в 1775 г.) их земли стали раздаваться частным лицам, принимавшим на себя обязательство заселить их вольными или крепостными людьми. Земли эти могли получать чиновники, штаб и обер офицеры и иностранцы; исключались только однодворцы, крестьяне и помещичьи люди. Таким образом, искусственно создавалось крупное землевладение в том крае, который до сих пор почти не имел помещичьего и крепостного элемента; минимальным участком было 1.500 десятин удобной земли. Не считалось необходимым, чтобы лицо, берущее землю, находилось на службе в Новороссийском крае; предполагалось, вероятно, что оно может быть хорошим колонизатором, оставаясь в Великороссии или Малороссии. Условия получения земель были очень льготные: на 10 лет давалась льгота от всех повинностей; в течение этого времени владельцы должны были заселить свои участки в таком расчете, чтобы на каждые 1.500 дес. приходилось по 13 дворов (цифра, как мы видим, небольшая); величина участков колебалась от 1.500 до 12.000 дес.; впрочем, были и такие лица (в роде генер.-прок. Вяземского, Прозоровского), которые получили по несколько десятков тысяч десятин[187]. С 1774 г. по 1784 год (в течение 10 лет) новороссийской и азовской губенск. канцеляриями было роздано помещикам и под казенные селения 4.470.302½ дес. удобной и неудобной земли, на которых поселилось 53.511 д. мужск. и 44.098 д. женск. пола, т. е. в среднем на каждую мужск. душу приходилось более чем по 83 дес.[188]. Мной напечатан найденный г. Манжурой любопытный документ[189], содержащий в себе перечень всех лиц, получивших поземельные участки в одном екатеринославском уезде в 1776 г.; из него оказывается, что 94 лицам было дано здесь около 400.000 дес. удобной и неудобной земли, т. е. в среднем 4.000 дес. на душу; даже регистратор Башнатов и архивариус Бурман получили по 1.500 дес. удобной земли; известный Фалеев получил под фабрику 12.000 дес. Земли эти, по истечении 10 лет, могли обратиться в собственность этих лиц. Конечно, при таких условиях Новороссия должна была оказаться каким то Эльдорадо, золотым дном для всех этих секунд-майоров, регистраторов, архивариусов и т. п. Ничем не рискуя, можно было укрепить за собой участок прекрасной земли, лишь бы только там поселилось 13 дворов; все заботы, следовательно, должны были быть направлены на водворение поселенцев; но и это дело не представляло особых трудностей; не нужно было придумывать ничего нового; следовало только пустить в ход старинное изведанное средство — закликанье на слободы — и дело сделано! На первых порах необходимо было предоставить самые большие льготы новым поселенцам, но за то в недалеком будущем улыбалась возможность владеть не только землею, но и людьми[190].
Очевидно, Потемкин и другие деятели не только не могли отрешиться от крепостнических взглядов, но даже привносили их в новый край и насаждали в нем семена крепостного права, которые потом и принесли свой плод. Они построили свой план колонизации на том же принципе, который был господствующим и в жизни центральных областей государства. Этот принцип (крепостного труда) при Екатерине II-й был формально водворен в социальной жизни малороссийского края; Потемкин и др. деятели распространили его и на Новороссию и первым шагом их в этом деле было уничтожение Запорожья, которое, по своему строю, находилось с ним в непримиримом противоречии. Дальнейшим шагом была раздача крупных земельных участков, которая создала в новом крае сначала землевладельческое дворянство, а потом и крепостное состояние. Насколько прочно утвердились подобные взгляды в умах тогдашних деятелей, видно из того, что эту систему стали применять и при заселении вновь приобретенной от Турции очаковской области. Сохранилась любопытная ведомость земель этой области, которые предположено было отвести под поселения городов, казенных селений и помещичьих деревень; из этой ведомости оказывается, что и тут лица привилегированного состояния получали не менее как по 1.500 дес. удобной земли. Во всех четырех уездах было отведено 2.167.800 дес. удобной земли, а именно под новые города (Новые Дубоссары, Григориополь, Хаджибей) с 15 казенными селениями 113.500 дес., под существующие ныне 38 казенных селений 342.500 д., оставлено под новые имеющие основаться казенные сел. 89.000 д., роздано помещикам 624.600 д., назначено им же 414.000 д., оставлено для них же 584.200 д.; итого казенным поселенцам и горожанам было дано 545.000 д., а помещикам 1.634.800 д., т. е. первым втрое меньше, чем вторым[191]. По данным генер. межевания оказывается, что частным владельцам (чиновникам военного или гражданского ведомства) в александрийском уезде херс. губ. (359 ч.) было отведено больше земель, чем казенным обывателям и горожанам; на долю каждого из них приходилось в среднем по 1.000 д.; между тем жителей у них было гораздо меньше, чем на казенных[192]. Лучшие дачи Каховский должен был раздавать сильным мира сего, которые могли иметь влияние на его служебную карьеру. «Сколь скоро землемеры, писал он известному Попову, снимающие здешней области карту, соберутся в Дубоссары, то выберу и назначу я, по предписанию В.П. лучшую дачу для е. с. гр. Н.И. (Салтыкова, президента военной коллегии) и к заселению её потщусь оказать все зависящие от меня пособия»; «самые лучшие дачи, пишет он в другом письме, берут гг. Мордвинов и Рибас да самовольно завладел обер-комендант херс., очак., кинб. и никол. гр. Витт (так он подписывается на подорожних); я всем подлаживаю; последний однако чудно творит»[193]. Конечно, это обстоятельство (подлаживание) иногда могло вредить успешному заселению края; так, Каховский считал необходимым занять всю новую западную границу (днепровское побережье), исключительно казенными селениями; «из сих поселян, писал он Попову, можно будет устроить военную цепь в свое время и при селениях построить небольшие редуты... Буде же сии селения поступят в отдачу помещикам, то все они разбредутся». И что же? Он не осмеливается привести в исполнение этого полезного предприятия, потому что гр. А.А. Безбородко дал записку об отводе ему земель, служивших местожительством черноморцев (до перехода их на Кубань); и вот, он просит Попова уладить это деликатное дело, обещает отвести Безбородку дачи, которые мало в чем уступят прежним и будут иметь даже преимущество в одном отношении перед ними: не занимая пограничного положения, они будут безопасны от неприятеля и в них легче будет удерживать население от побегов[194]. Раздача лучших земель, и при том громадными участками, должна была невыгодно отражаться на вольной народной колонизации. Стародубские раскольники, вызванные кн. Потемкиным, к количестве 60 сем. заняли себе место ниже Большой Знаменки; кое как перезимовав и испытав массу трудностей, они стали уже распахивать свои земли, но должны были уйти отсюда, потому что земля эта была отведена кн. Вяземскому. На новом месте они также не удержались, потому что песчаные пространства (кучугуры) преградили доступ им на пахотные поля[195].
Видное место среди поселенцев помещичьих земель занимали беглые; те из них, которые нанимали хаты у помещиков и обрабатывали им землю за десятую часть урожая, назывались десятинщиками[196]; в помещичьих крестьян обратились многие из бывших «подданных» или «челяди» запорожского войска, а также выходцы из заднепровской Украины[197]. Кроме того помещики переводили в Новороссию на свои земли крепостных крестьян из центральной России.
Насколько же успешно шло заселение всеми этими людьми помещичьих земель? Оправдались ли надежды правительства на быстрое заселение этих земель? Документальные данные заставляют нас дать отрицательный ответ на этот вопрос. В одном екатеринославском уезде оказалось совсем незаселенных после 1-й раздачи 182.896½ д. удобной и 6.024 д. неудобной земли у 64 владельцев[198]. А о том, как шло заселение помещичьих земель в очаковской области, свидетельствует официальный документ, помещенный в Пол. Собр. Законов. До сведения правительства дошло, что земли между Бугом и Днестром, которые были розданы для заселения разным владельцам, не были заселены, а остались впусте. По этому поводу министрам финансов и внутренних дел поручено было представить свои соображения. Из собранных ими сведений оказалось следующее. Всех удобных земель роздано было чиновникам до 824.374 дес.; на всем этом пространстве в течение 12 лет поселено помещичьих крестьян не более 6.740 д.; многие участки до 12.000 дес. удобной земли оставлены без всякого населения, другие же до 18.000 дес. имеют не более 30 душ: таким образом обязательства о заселении остаются невыполненными; помещики вследствие этого, не получают должных выгод и край, вопреки предположениям 1792 г., остается малонаселенным и даже способы к будущему заселению встречают существенные затруднения. В виду всего этого, министры предложили, а государь утвердил следующие меры: предоставить еще 4-х летний срок (кроме прежнего 12-ти летнего) для заселения земель (в пропорции по 30 десятин на муж. душу); принимать как иностранных, так и русских поселенцев (вольных и крепостных), за исключением только беглых; кто поселит меньше положенного числа, у того отрезывать только излишек земли; незаселенные земли владельцы должны или отдавать в казну с уплатой в пользу их по 80 коп. за десятину, или продавать другому кому либо, кто пожелает принять на себя прежнее обязательство; земли, отошедшие в казну, могут быть розданы колонистам, казенным крестьянам или частным лицам на какие нибудь полезные заведения, с уплатой за них по 80 к. за десятину; владельческие земли, на которых хотя и не было населения, но зато было заведено скотоводство, не должны были отходить в казну[199]. Таким образом помещикам, не исполнившим своих обязательств, правительство предоставило новые льготы настоящим указом; на такую благосклонность они едва ли были в праве даже рассчитывать. «Князь Вяземский, гр. Салтыков, Безбородко, Завидовский, Остерман, Якоби, Грибовский, Рибас и мн. др. своих земель не заселили, а впоследствии продали.... Грибовский село Ташино, населенное переселенцами молдаванами, не устрашился продать, как крепостное, одесскому таможенному чиновнику»[200]. Других постигали неудачи; так было с 2 французскими графами, Шуазелем и Клермонтерой, бежавшими после революции в Россию и занявшими себе землю по обе стороны балки Лепатихи[201]. Иные и брали земли просто для того, чтобы потом продать их[202]. В XIX в. размеры пожалований уже несколько сократились, хотя все-таки были еще довольно значительны: в 1803 г. велено было штаб-офицерам отводить по 1.000, а обер-офицерам по 500 дес. земли[203] в Новороссийском крае. Число жителей здесь в это время было уже довольно значительно: в екатеринослав. губ. 666.163 чел., т. е. около 444 чел. на кв. милю, и в херсонской — 370.430 чел., т. е. по 264 д. на кв. милю[204]. К сожалению, мы не имеем точных сведений о количестве всех помещичьих крестьян и об отношении его к общей цифре населения. У А.А. Скальковского мы находим, впрочем, одну любопытную статистическую ведомость: в 10 уездах новорос. губ. (исключая двух крымских) было в 1800 году 179.883 д. муж. и 156.013 д. женск. пола крепостных крестьян[205] (335.896 д. об. п.), к концу 1-й четверти XIX в. число их еще более увеличилось и составило еще более видный процент в общей цифре населения края. Сюда нужно присоединить еще некоторое количество монастырских крестьян, появление которых находится в тесной связи с монастырской колонизацией. В 1794 г. монастырских крестьян в екатеринославской епархии было 4.215 д. муж. и 4.215 д. женского пола[206]. Первое место между всеми монастырями занимал знаменитый Самарский[207], начало которого относится еще к запорожским временам. За ним числилось 1.512 д. крестьян обоего пола и множество всяких угодий.
Такова была русская колонизация в пределах Новороссийского края в XVIII и первой четверти XIX в.
ГЛАВА 4-я. Иностранная колонизация в XVIII-м и 1-й четверти XIX в.
Сербская колонизация в царствование Елизаветы Петровны; её ход, деятели и общая оценка. — Вызов иностранных колонистов в царствование Екатерины II-й. — Манифест Императора Александра I-го. — Славянская колонизация в царствование Екатерины II-й, Павла и Александра I-го. — Немецкая колонизация в те же царствования, — меноннитов и других немецких выходцев; судьба шведской колонии. — Появление некоторых представителей романского племени. — Переселение греков. — Выход армян. — Переход молдаван. — Переселение евреев и основание еврейских земледельческих колоний. — Цыгане. — Общие соображения.
Колонизация Новороссии отличается одной характерной особенностью: в ней чрезвычайно важную роль играют иностранные колонисты. Лица, стоявшие во главе местного управления (Потемкин, Зубов, Ришелье), стремились к быстрому заселению этого пустынного края и употребляли для достижения своей цели всевозможные средства. Понятное дело, что они не могли не остановиться на мысли вызывать различными льготами иностранных поселенцев. Россия в то время не обладала большим излишком населения; при естественном движении одного русского населения к югу, колонизационный процесс значительно бы замедлился. С другой стороны можно было надеяться, что иностранцы внесут в новый край более высокую, современную культуру материальную и умственную и благотворно воздействуют на туземное и пришлое население. Таковы были важнейшие мотивы для поощрения иноземной колонизации. Политические обстоятельства Европы и России в то время не только не препятствовали, но даже способствовали такой эмиграции европейцев в пределы южной России. Началась эта колонизация по инициативе правительства, которое вызывало колонистов и заботилось об их устройстве. Но внутренние черты этого устройства определялись не только указами правительства, но и их бытовыми нормами, выработанными на прежних местах жительства; в этом отношении иностранным поселенцам была предоставлена почти полная свобода, гарантированная при том им призывными грамотами, т. е. как бы своего рода формальными условиями. Этому общему положению не может противоречить то обстоятельство, что многие переселенцы, под влиянием новых жизненных условий, изменили кое в чем прежний склад жизни, а некоторые (славяне) обрусели и потеряли свои этнографические особенности. Вызов иностранных (а именно славянских) колонистов в южную Русь начался еще со времени Петра Вел.; в царствование Елизаветы Петровны это переселение приняло большие размеры; во главе переселенцев стоял полк. Хорват, (явившийся раньше всех), Шевич и Прерадович; они основали две провинции — Новосербию (в сев. части херсонской губ.) и Славяносербию (в сев.-восточной части екатеринославской губ.). Впрочем нужно сказать, что в провинциях этих жили далеко не одни только сербы, черногорцы и кроаты, а и молдаване, болгары, великороссы-старообрядцы, малороссияне, поляки, входившие в состав гусарских и пикинерных полков и состоявшие под начальством вышеназванных командиров[208].
Центральными пунктами новых провинций были Новомиргород и крепость св. Елисаветы в Новосербии, Бахмут и Белевская крепость в Славяносербии. Это были военно-земледельческие поселения, делившиеся на полки, роты, селения и шанцы; число собственно сербов было не велико: в 1770 г. их было всего около 1.000 ч. т. е. менее 1/25 общего числа населения двух провинций. Какие же льготы были предоставлены Хорвату и всем славянским выходцам? Ясное понятие об этом дает жалованная грамота Хорвату 1752 г.
Новым поселенцам отводятся в вечное и потомственное владение удобные земли и кроме того дается денежное жалованье и предоставляются беспошлинные промыслы и торговля; не говорим о других менее важных льготах и преимуществах. Хорвату было позволено, между прочим, построить для защиты границ крепость св. Елисаветы; но постройкой крепости для сербов занимались малороссийские козаки и регулярные войска[209], которые несли также здесь и пограничную службу. Уже из этих фактов видно, что льготы славянским поселенцам были очень велики, а число их было весьма незначительно. Но если мы от официальных документальных данных обратимся к частным свидетельствам и заглянем в закулисную сторону дела, то увидим в истинном свете этих переселенцев и узнаем настоящие мотивы переселения. Послушаем, что нам расскажет об этом Симеон Ст. Пишчевич, сам сербский выходец и колонизатор Новороссийского края. Мотивом к выходу в Россию послужило для Пишчевича желание видеть свет и свое счастие далее пробовать[210]; важную роль играло и то обстоятельство, что его, как и других, немедленно произвели в следующий чин. Иными руководил исключительно материальный расчет. Хорват нарочно выехал раньше других, чтобы получить, в качестве инициатора эмиграции, побольше выгод (и он достиг своей цели). Иные, наконец, не останавливались даже перед обманом; таков был, напр., черногорский воевода Василий Петрович. Это был, по словам Пишчевича, один из тех авантюристов, которые часто наезжали в Россию за милостыней и искали случая обогатиться. Он выдал себя за полновластного владыку в Черногории, и в проекте, поданном в сенат, объявил, что если будут отпущены на путевые расходы деньги, то он приведет из Черной Горы несколько тысяч переселенцев. Проект был принят в сенате и конфирмован. Владыка поехал к себе в Черногорию, но там успеха не имел: большинство упрекало его за данные обещания; смущенный неудачей, он начал приглашать своих свойственников и некоторых вдовых попов, позволяя им обрить бороды, производя их в офицерские чины и награждая деньгами, а глав оппозиции привлекая на свою сторону обещаниями генеральских чинов; но, несмотря на все эти средства, черногорцев отправилось мало, а под видом их поехали те представители разных национальностей, среди которых были настоящие разбойники, которых и провести в Россию было не легко, так как они и на пути буйствовали и пьянствовали. Лица, присланные Пишчевичу из Триеста, «были все вор наголо и пьяницы прегоркие, наволочь то такая была, что хуже сыскать нигде не можно; между ними были оружейные лесовые настоящие разбойники и где только чего на ночлегах и проездом чрез жилища и в корчмах захватют и сорвать могут, то уж было их». Спрашивается, могли ли быть хорошими колонизаторами такие переселенцы? Допустить, что подобные лица представляли исключительное явление, едва ли возможно, потому что о буйствах сербов и в пределах России мы имеем многочисленные факты в документах; о них же свидетельствует и сам Пишчевич. В полк Пишчевича, напр., набирались по большей части дезертиры, с которыми ему было очень трудно управляться: «все было строптиво, развращено, пьяно и всякий день происходили между ними и обывателями драки и ссоры и такое то сборище людей было, которое по несколько раз из одного государства в другое переходили и служили и потом уходили, а напоследок дошли в Россию и ко мне в команду. Так как их нечем было продовольствовать, продолжает далее Пишчевич, то я должен был брать все необходимое от обывателей, хотя и с обещанием платы, но не без притеснений для них; между тем среди команды были постоянные ссоры, драки; нередко пускались в ход ножи: в таких случаях поселяне со страху разбегались из своих жилищ, а другие запирались в своих домах»[211]. И это понятно: покинув старую родину, они не успели еще установить органической связи с новой. В полном соответствии со всем этим были и внутренние порядки или, правильнее говоря, беспорядки, которые господствовали в гусарских полках в России; их чрезвычайно рельефно изображает в своих записках С. Пишчевич[212]. Соглашаемся, что среди поселенцев могли быть люди честные и не буйные. Но насколько они были подготовлены к своим новым обязанностям? Им нужно было приспособляться к новым условиям жизни и это требовало с их стороны не мало труда и усилий. Им предстояло в одно и то же время быть и воинами, какими большинство их было и раньше, и земледельцами — они должны были распахать пожалованные им земли, завести хозяйство, построить дома, деревни и т. п. Насколько хорошо они несли пограничную службу, мы к сожалению сказать не можем; заметим только, что едва ли в этом отношении они могли равняться с козаками, изучившими степь и нравы её обитателей — татар. Мы не говорим уже о том, что с 50-х годов XVIII века пограничная служба сделалась уже далеко не такой трудной, какою она была в 1-й половине XVIII, а в особенности в XVII в. Еще труднее было сербским гусарам завести на новых местах жительства селения и нивы. Положение их на первых порах было очень и очень затруднительное. Любопытные данные в этом отношении сообщает Пишчевич. Выехали мы, говорит он, на чистую и глухую степь (возле которой был впрочем и лес) и тут-то восчувствовали все, а особенно те, которые начали селиться по Лугани, что значит нужда и жизнь, исполненная лишений: негде преклониться; не знаешь, за что браться, с чего начинать; в особенности плохо приходилось тем, которые, подобно мне, никогда раньше не занимались хозяйством. Сначала я жил с семьей в небольшой палатке, потом с 4 слугами устроил себе из хвороста сарай, покрывши его травою и по возможности укрепивши на случай бури. Но вдруг ночью пошел сильный дождь, от которого крыша начала протекать и вода ручьем полилась внутрь. Я с жен и маленькими детьми промокли так, как будто бы в воде выкупались. Между тем буря усилилась еще больше. Кровлю мою совсем повалило и я едва успел выскочить оттуда с женою и детьми, а моя резиденция упала и мы все остались под открытым небом в бурю и дождь, не имея где преклонить главы. Шалаши моих слуг также поопрокидывала буря, но они прибежали на помощь ко мне и стали разбивать мне палатку; однако, пока они это успели сделать, мы промокли и продрогли едва не до смерти; наше платье и постель остались в рухнувшем сарае и там страшно намокли, а мы должны были провести всю ночь без одежды, плача и проклиная свою участь. Но утру, как прошла буря, взошло и пригрело солнышко, вышли мы из палатки и я велел развести большой огонь, чтобы просушиться; посмотрел я тут на свою бывшую резиденцию и досадно мне стало за двойной убыток, причиненный бурей, 1-е за потерю жилья, а 2-е за потерю постели и разной утвари. Разобрав упавший сарайчик и велевши купить несколько необходимых инструментов и нарубить леса, я принялся за постройку нового, более крепкого сарайчика, а также землянки с покоями и небольшою кухонькою с чуланчиком, где рассчитывал провести зиму. К счастью нашелся добрый человек, однодворец из слободы Новой Айдары, который 1-й осмелился к нам приехать (остальные по дикости боялись это делать) и продал мне на снос дом, обещая перевезти его на своих подводах. Домик действительно перевезли; я его покрыл очеретом; остановка была только за печью и окнами, но они впоследствии были устроены. Землянка же служила мне для слуг и караульных. «У всех нас поселенцев (привожу рассказ Пишчевича собственными его словами) вообще на той пустыне была тогда в 1-е лето жызнь точно такая, как у тех инзуланов, кои по несчастыям разбытием короблей занесены морскими волнами на пустые острова и пытались зелием, кореныем, ловлею рибы, птиц и зверей, так то и мы тогда, что вышли на пустую степь и землю такую, где от созданыя света никаких жилищ не было, а достать нигде ни за какие деньги ничего не можно, а кто чего иметь хотел, тот должен был за несколко дней посылать далеко и изыскивать и покупать дорогою ценою. Огородов и зелены какой на пищу первой год ни у ково не было и покудова тем завелыс, должны были диким чесноком, луком (род травы такой на полях есть) и другою травою, способною к варению, пособлять себя, а простой народ только однемы сухарямы и такого дикою травою и водою да овощ, когда кто чего на полях ягоды илы что другое, найдет, питались, а более ничего не имелы; я многих видел сперва в жалостном состоянии, а особливо те, кои по Луганы реки селылысь, те претерпелы нужду более, нежель другие, ибо по той реке лесу ничево нет, а чистая и голоя степ, для чего в постройке домов виделы нужду велику и за лесом ездить далеко принуждены были. Напитков у всех вообще и болшаго и малого никаких не было окроме води, а естли у каво простая горелка случица, ето уж трактамент велик почитался (делалы опосля квас из сухарей да из диких яблок и терновых ягод кислую воду). Ездил я иногда наведоватца и к другим соседам своим и смотрел, каково оны строятца и чем заводят себя, но везде находил плач и рыдание; у каво еще денгы водилыс, тот хотя с нуждою потребное доставал и далеко посилал и дорого платыл, однако еще тем мог пособыт себя. А кто запасных денег не имел, а толко полагался на одно окладное жалованые (а рациев и порциев ужо не было), тот в превеликой бедности состоял, ибо, то жалованые на мундир и на другую к службе исправность как расчислить, то и не оставалось ничево на другую свою к поселению надобность, а особливо у каво семья и в доме много душ было, тот с тем жалованыем никогда на конец не мог выходыт и тако естли одын другому не пособыт и у ково что есть хоть мало что запасного не даст в заем илы по свойству не подарует, то тот не имущий доходыл до крайности»[213].