Тутъ она сказала мнѣ, что, если всѣ активные элементы погибли, то все же имѣется резервъ революціонно-мыслящихъ и сочувствующихъ Народной Волѣ людей, которые по тѣмъ или другимъ причинамъ не принимали въ послѣднее время активнаго участія въ революціонномъ дѣлѣ. Для той революціонно-подготовительной работы, о которой я говорю, они, можетъ быть, пригодятся. И она указала мнѣ нѣсколько человѣкъ, жившихъ на Кавказѣ и болѣе или менѣе участвовавшихъ въ движеніи 70-хъ годовъ.
Мысль ея показалась мнѣ правильной, и я рѣшилъ во всякомъ случаѣ сдѣлать попытку въ этомъ направленіи. Смущало меня нѣсколько, что аналогичныя попытки, которыя мнѣ пришлось до тѣхъ поръ сдѣлать, кончились неудачей. Но я склоненъ былъ объяснять это частными причинами.
Такъ какъ въ Москвѣ ничто меня не удерживало, то въ 10-хъ числахъ декабря я выѣхалъ оттуда на югъ съ цѣлью привести въ извѣстность резервъ революціоннаго движенія. Кромѣ указаній, данныхъ мнѣ женою адвоката и относившихся къ лицамъ, которыя ушли на Кавказъ, я получилъ нѣсколько свѣдѣній, казавшихся мнѣ тогда очень цѣнными, отъ московскихъ знакомыхъ.
Объ этомъ своемъ послѣднемъ объѣздѣ я до сихъ поръ не могу вспомнить безъ очень тяжелаго чувства. Люди, несомнѣнно интеллигентные, которые раньше какъ-ни-какъ рисковали своимъ благополучіемъ во имя идеи, оказались объятыми шкурнымъ страхомъ,-- тѣмъ рабскимъ, постыднымъ, паническимъ страхомъ, который, какъ повѣтріе, прошелъ по всей Россіи и который, напр., побудилъ тогда, одного, нынѣ выдающагося общественнаго, почти государственнаго дѣятеля сжечь письма, которыя Г. А. Лопатинъ писалъ ему когда-то по вопросамъ философскимъ и научнымъ! Страдалъ я внутренно не столько отъ непривлекательности зрѣлища, которое было у меня передъ глазами, сколько отъ сознанія, что изъ подъ этого страха за шкуру почти у всѣхъ несомнѣнно сквозило недовѣріе къ революціонной организаціи. Какъ мнѣ не больно сказать это, я чувствовалъ, что безпримѣрное по своему характеру, и размѣрамъ дегаевское предательство подорвало довѣріе къ нравственной устойчивости руководителей организаціи, а разгромъ, послѣдовавшій за арестомъ Лопатина, подорвалъ довѣріе къ ихъ дѣлоспособности. Слѣдуя одно за другимъ, въ короткій промежутокъ времени, эти два ужасныхъ событія моглибы потрясти психику гораздо болѣе устойчивую, чѣмъ та, которой была одарена тогда средняя революціонная интеллигенція.
Но и это еще было не все. По совѣсти, я не могъ не видѣть, что страхомъ за собственное благополучіе и недовѣріемъ къ организаціи нельзя было всецѣло объяснить отрицательное отношеніе "резерва" къ продолженію революціонной дѣятельности въ прежнемъ направленіи. Не всѣ представители его были одержимы въ одинаковой степени этими нехорошими чувствами. Кавказскій адвокатъ, напр., былъ вполнѣ отъ нихъ свободенъ, также какъ и нѣкоторые другіе прежніе дѣятели, съ которыми мнѣ приходилось имѣть дѣло до ареста Лопатина. Кромѣ того сильное убѣжденіе очень и очень часто торжествуетъ надъ побужденіями низшаго порядка. Но именно этого сильнаго убѣжденія у "резерва" не было. Какъ въ лучшихъ, такъ и въ худшихъ представителяхъ его чувствовалась полная неудовлетворенность прежними путями. Мало-по-малу въ моемъ умѣ стала вырисовываться такая картина положенія: престижъ партіи, завоеванный героической плеядой первыхъ борцовъ Народной Воли, погибъ; людей, которые могли бы поднять упавшее знамя и понести его дальше, нѣтъ; вѣра въ жизненность, въ цѣлесообразность программы и тактики партіи исчезаетъ. Невольно мысль стала искать внутренней связи между этими явленіями, старалась выяснить общую причину безотраднаго положенія партіи. Я почувствовалъ, что та строгая идейная дисциплина, которую я сознательно наложилъ на себя, чтобы избѣжать "гамлетствованія" въ области живого революціоннаго дѣла, начинаетъ колебаться...
Съ тяжелымъ сердцемъ и съ тяжелой головой я докатился до Тифлиса, гдѣ у меня были революціонныя связи.
XIV.
Ликвидація.
И вдругъ, какъ сквозь прорванную плотину вода, на меня хлынулъ потокъ мыслей, сомнѣній, воспоминаній, отъ которыхъ я до тѣхъ поръ упорно и болѣе или менѣе успѣшно отбивался.
Оглушенный, я растерялся и почувствовалъ предсмертную тоску... Но мало-по-малу я сталъ приходить въ себя, и умъ сталъ работать болѣе методически. Что случилось? Что измѣнилось?