-- Вы г-нъ П.?
-- Я.
Онъ возвратилъ мнѣ паспортъ и пожелалъ мнѣ счастливаго пути. И это было все. Передъ лицомъ этого убѣленнаго сѣдинами жандармскаго патріарха мнѣ почти неловко стало за свои приготовленія.
Вагонъ сталъ вновь наполняться пассажирами, которые всѣ имѣли какой-то просвѣтленный видъ, точно они съ причастія. Передъ самымъ отходомъ поѣзда вошелъ кондукторъ и передалъ мнѣ багажную квитанцію. Я далъ ему всѣ мелкія русскія деньги, какія были у меня -- рубля полтора,-- сказавши, что онѣ мнѣ не нужны, потому что я не скоро вернусь на родину, и пожалъ ему руку. Это былъ послѣдній русскій человѣкъ, которому я пожалъ руку на русской территоріи.
Черезъ четыре дня я пріѣхалъ въ Парижъ и, оставивъ свои вещи на вокзалѣ, отправился прямо къ Тихомирову, адресъ котораго мнѣ далъ Воскресенскій. Знакомства съ Тихомировымъ я ждалъ съ большимъ интересомъ. Добравшись до avenue Reille, 9, я позвонилъ въ указанной мнѣ консьержкой квартирѣ на пятомъ этажѣ. Дверь открыла мнѣ немолодая уже дама съ широкимъ некрасивымъ русскимъ лицомъ.
-- М. Dolinski?
-- C'est ici.
Видя, что передо мною несомнѣнно русская дама, я сказалъ ей, что я только что пріѣхалъ изъ Россіи и что желалъ бы видѣть Л. А. Тихомирова. Она стала спрашивать меня, кто я такой. Я отвѣтилъ. Вдругъ дверь сосѣдней комнаты открылась, и на порогѣ появился мой дорогой товарищъ, Сергѣй Ивановъ! Съ великой и обоюдной радостью мы обняли другъ друга. Послѣ первыхъ привѣтствій Сергѣй Ивановъ повелъ меня въ комнату, гдѣ за столомъ, заваленнымъ книгами и бумагами, сидѣлъ Тихомировъ. Съ перваго же взгляда на него я почувствовалъ нѣкоторое разочарованіе. Дѣло въ томъ, что, зная Тихомирова только по нѣкоторымъ разсказамъ Сухановой и по писаніямъ его, я почему-то не иначе представлялъ себѣ его физическую личность, какъ въ видѣ очень высокаго роста блондина, съ красивымъ лицомъ, большой бѣлокурой бородой и большими сѣрыми глазами, которые должны были выражать все, что полагается выражать глазамъ такого выдающагося революціонера и писателя. А передо мною стоялъ довольно коренастый человѣкъ лѣтъ 33, ниже средняго роста, съ широкимъ, украшеннымъ рыжевато-каштановой растительностью, лицомъ и непрерывно двигающимися изъ стороны въ сторону глазами. Такія лица встрѣчаются сотнями среди смѣшаннаго населенія новороссійскаго края и сѣвернаго Кавказа. Но глаза его, несмотря на ихъ непріятную бѣготню, несомнѣнно блистали умомъ. Одѣтъ онъ былъ очень неряшливо. Платье его, которое, повидимому, никогда не чистилось, было испещрено жирными пятнами алиментарнаго происхожденія. Но мое первое непріятное впечатлѣніе, вину котораго я добросовѣстно сваливалъ на свою нелѣпую фантазію, не замедлило изгладиться, когда между нами завязался разговоръ. Вопросы, которые задавалъ мнѣ Тихомировъ, изобличали въ немъ очень умнаго человѣка, который отлично зналъ, гдѣ лежатъ узловые пункты революціоннаго движенія, и не говорилъ пустыхъ словъ. И по его вопросамъ и по выраженію его лица, когда онъ слушалъ мой подробный разсказъ о положеніи дѣлъ, можно было заключить, что выводъ, къ которому я пришелъ въ Тифлисѣ, для него не новость, и что онъ въ значительной степени раздѣляетъ его. За то Сергѣй Ивановъ ничуть не былъ согласенъ со мною. Онъ думалъ, что упадокъ народовольческаго движенія временный, что организація вновь возродится, особенно, если удастся хорошо поставить за-границей литературное дѣло. Говорилъ онъ еще, что, когда я отдохну заграницей, я стану смотрѣть менѣе мрачно на положеніе вещей.
Послѣ обѣда Тихомировъ повелъ меня къ М. Н. Оловенниковой, которая жила тогда на rue Flatters съ моей старой знакомой Г. О. Чернявской. Такъ какъ былъ день редакціоннаго собранія "Вѣстника Народной Воли," то туда-же вскорѣ пришелъ и П. Л. Лавровъ. Меня опять спрашивали, я опять рисовалъ безотрадную картину положенія партіи. И опять я увидѣлъ на необыкновенно энергичномъ и умномъ лицѣ М. Н. Оловенниковой подтвержденіе своихъ печальныхъ выводовъ. Что касается Петра Лавровича, то съ той теоретической высоты, на которой онъ стоялъ, хорошо видно было только неизбѣжное, окончательное торжество соціализма -- перипетіи-же борьбы, которая приведетъ къ этому торжеству соціализма, болѣе или менѣе скрадывались перспективой....
Изъ разговоровъ съ членами редакціи я не замедлилъ убѣдиться, что и "Вѣстникъ Народной Воли" находится въ состояніи агоніи. Это былъ послѣдній якорь, который могъ бы спасти идею партіи. Выводъ, къ которому я пришелъ въ Тифлисѣ, принялъ окончательную форму.