Вѣрный своимъ взглядамъ, Сергѣй Ивановъ уѣхалъ въ іюлѣ 1885 г. въ Россію съ цѣлью попытаться возстановить организацію. Осенью того же года онъ былъ арестованъ.
А я сталъ жить другой половиной своей жизни. Вскорѣ послѣ отъѣзда Сергѣя Иванова я былъ принятъ, благодаря своему знанію языковъ и знакомству съ химіей, въ редакцію одного химическаго парижскаго журнала, въ которомъ я состою сотрудникомъ до сихъ поръ. Это было для меня исходнымъ пунктомъ долголѣтней и небезуспѣшной научной работы.
Еще одинъ только разъ мнѣ пришлось выступить въ качествѣ бывшаго члена организаціи Народной Воли, и это при слѣдующихъ обстоятельствахъ.
Какъ то разъ лѣтомъ 1886 г. я зашелъ въ русскую библіотеку, чтобы почитать газеты и, по обыкновенію, нашелъ тамъ нѣсколькихъ читателей. Занявшись газетой, я сталъ вдругъ чувствовать на себѣ упорный взглядъ одного изъ моихъ сосѣдей. Я оглянулся. Мой сосѣдъ, смуглый молодой человѣкъ лѣтъ 18, быстро отвелъ отъ меня глаза. Еще раза два повторился этотъ самый маневръ, а потомъ я пересталъ обращать на него вниманіе: если молодому человѣку доставляетъ удовольствіе глазѣть на меня, пусть глазѣетъ.
Начитавшись, я собрался уйти домой. На площадкѣ лѣстницы я былъ настигнутъ глазѣвшимъ на меня молодымъ человѣкомъ, который взволнованнымъ голосомъ спросилъ меня:
-- Извините, пожалуйста, вы Алексѣй Павловичъ?
-- Былъ когда-то имъ.
Тутъ молодой человѣкъ, путаясь и волнуясь, сталъ говорить мнѣ, что онъ меня узналъ, потому что я нѣсколько разъ имѣлъ свиданія у него на квартирѣ съ "Заикой", и что теперь у него ко мнѣ есть дѣло. Я присмотрѣлся къ молодому человѣку, и вдругъ мнѣ вспомнилась большая комната въ мезонинѣ одноэтажнаго дома гдѣ то въ Замоскворѣчьѣ, а въ комнатѣ гимназистъ съ живыми, черными глазами, другія фигуры гимназистовъ. Всѣ гимназисты куда то исчезали, и мы съ Ивановымъ оставались вдвоемъ въ этой комнатѣ. Прежній гимназистъ и теперешній молодой человѣкъ былъ Матвѣй Фундаминскій, пріѣхавшій въ Парижъ по порученію московскаго кружка народовольцевъ, юныхъ годами, но богатыхъ энергіей. Однимъ изъ членовъ его былъ М. Р. Гоцъ. Фундаминскій привезъ отъ имени этого кружка докладную записку, въ которой обсуждалось положеніе партіи Народной Воли и предлагались мѣры къ возрожденію ея. По словамъ составителей записки, народовольческихъ силъ въ Россіи было много, но силы эти оставались разрозненными и безплодными вслѣдствіе отсутствія надлежащаго импульса. Надо было опять взяться за террористическую борьбу съ правительствомъ, возобновить и влить новую жизнь въ партійную литературу, а главное, устроить крѣпкую и сплоченную организацію. Но образованію такой сплоченной организаціи мѣшаетъ... избытокъ нелегальныхъ народовольцевъ, которые злоупотребляютъ престижемъ своей нелегальности, стремятся захватить въ свои руки веденіе революціоннаго дѣла и тѣмъ уничтожаютъ самодѣятельность въ молодыхъ членахъ партіи.
Чтобы уменьшить вредное вліяніе нелегальнаго элемента, составители записки предлагаютъ ограничить число нелегальныхъ революціонеровъ въ организаціи опредѣленнымъ процентомъ... Кружокъ обращается къ эмигрантамъ-народовольцамъ съ просьбой оказать ему содѣйствіе въ его начинаніяхъ.
Прочитавъ записку, я сказалъ Фундаминскому, что революціонными дѣлами я больше не занимаюсь, ни къ какой, организаціи не принадлежу и поэтому отвѣчать на записку не считаю возможнымъ. И я предложилъ Фундаминскому понести записку Лаврову и Тихомирову, съ которыми я его свелъ. Но я не скрылъ отъ него своихъ личныхъ взглядовъ на дѣло. Оказалось, что ни Лавровъ, ни Тихомировъ не пожелали отвѣчать на записку и отослали Фундаминскаго ко мнѣ. Я тоже отказался. Но Фундаминскій сталъ говорить, что'безъ отвѣта онъ не можетъ вернуться, и просилъ меня изложить письменно мое мнѣніе, съ которымъ онъ во многомъ соглашался. Тогда я исполнилъ его желаніе и написалъ контръ-записку, въ которой я подробно развилъ выводы изъ своей трехлѣтней революціонной дѣятельности. Фундаминскій носилъ записку Лаврову и Тихомирову, но насколько помню, отъ нихъ ни порицанія, ни похвалы не услышалъ.