О, вѣрь мнѣ, прекрасна вселенна!
Все небо намъ дало, мой другъ, съ бытіемъ:
Все въ жизни къ великому средство!
И горесть и радость -- все къ цѣли одной:
Хвала жизнедавцу-Зевесу!
Онъ не можетъ этого сказать, потому-что жизнь его есть рядъ безпрестанныхъ мученій, безпрестанныхъ разочарованій, борьба безъ выхода и безъ конца -- и это внутреннее распаденіе, эта внутренняя разорванность есть необходимое слѣдствіе отвлеченности и призрачности конечнаго разсудка, для котораго нѣтъ ничего конкретнаго, и который превращаетъ всякую жизнь въ смерть. И еще разъ повторяю -- общая недовѣрчивость къ философіи весьма основательна, потому-что то, что намъ выдавали до-сихъ-поръ за философію, разрушаетъ человѣка, вмѣсто того, чтобъ оживлять его, вмѣсто того, чтобъ образовать изъ него полезнаго и дѣйствительнаго члена общества.
Начало этого зла скрывается въ реформаціи. Когда назначеніе папизма -- замѣнить недостатокъ внутренняго центра внѣшнимъ центромъ -- кончилось, когда онъ потерялъ ту внутреннюю, чисто-духовную силу, которою онъ сосредоточивалъ въ себѣ столько разнородныхъ элементовъ европейской жизни: тогда разрушилось это великолѣпное зданіе его безграничнаго могущества, и послѣдняя мѣра его, индульгенціи, была уже явнымъ признакомъ разрушенія. Реформація потрясла папскій авторитетъ, но вмѣстѣ потрясла и всякій другой авторитетъ и дала поводъ къ безконечнымъ изслѣдованіямъ, во всѣхъ сферахъ жизни. Сюда принадлежитъ возрожденіе эмпирическихъ наукъ и философіи. Эмпирическія науки, ограниченныя созерцаніемъ конечнаго міра, міра, доступнаго конечности чувственнаго, внѣшняго и внутренняго созерцанія, быстро подвигались впередъ и въ короткое время ознаменовались блистательнымъ успѣхомъ; по внѣ конечнаго міра лежала еще другая сфера, недоступная чувственному созерцанію -- сфера духа, абсолютнаго, безусловнаго, и эта сфера сдѣлалась предметомъ философіи. Пробужденный умъ, освободившись отъ пеленокъ авторитета, не хотѣлъ болѣе ничего принимать на вѣру, и отдѣлившись отъ дѣйствительнаго міра и погрузившись въ самого-себя, захотѣлъ вывесть все изъ самого-себя, найдти начало и основу знанія въ самомъ-себѣ.
"Я мыслю, слѣдовательно я есмь."
Вотъ чѣмъ начала новая философія въ лицѣ Декарта; сомнѣніе во всемъ сущемъ, опроверженіе всего, что до-сихъ-поръ было извѣстно и достовѣрно не путемъ философскаго познаванія: вотъ чѣмъ долженъ былъ начать всякій, кто только посвящалъ себя философія; и это, вмѣстѣ съ главнымъ началомъ опытнаго знанія, эмпиризма, которое заключается въ томъ, что всякое знаніе необходимо условливается непосредственностью присутствія познающего, составило главный характеръ ума, освобожденнаго реформаціей отъ папскаго авторитета, характеръ, который преимущественно выразился въ XVIII вѣкѣ, въ двухъ различныхъ, другъ другу противоположныхъ и другъ съ другомъ неразрывно связанныхъ сферахъ, въ теоретической и практической, въ философіи Канта, Фихте, Якоби, въ Германіи, и въ эмпирическихъ философствованіяхъ и разсужденіяхъ Вольтера, Руссо, Дидерота, д'Аламберта и другихъ французскихъ писателей, облекшихъ себя въ громкое и незаслуженное названіе философовъ. Но умъ человѣческій, только что пробудившійся отъ долгаго сна, не могъ вдругъ познать истину: дѣйствительный міръ истины былъ не по силамъ ему, онъ еще не доросъ до него, и долженъ былъ необходимо пройдти черезъ долгій путь испытаній, борьбы и страданій, прежде чѣмъ достигъ своей возмужалости; истина не дается даромъ, нѣтъ, она есть плодъ тяжкихъ страданій, долгаго мучительнаго стремленія. Да, страданіе есть благо: оно есть то очистительное пламя, которое преображаетъ и даетъ крѣпость духу; страданіе есть воспитаніе, разумный опытъ духа, и духъ, не получившій этого воспитанія, не очищенный и не освященный страданіемъ есть не болѣе, какъ дитя, которое еще не жило, и которому предстоитъ еще жизнь со всѣми ея горестями и радостями. Кто не страдалъ, тотъ не знаетъ и не можетъ знать блаженства исцѣленія и просвѣтлѣнія силою благодатной любви, которая есть источникъ жизни, и внѣ которой нѣтъ жизни.
XVIII вѣкъ былъ вѣкъ втораго паденія человѣка въ области мысли; онъ потерялъ созерцаніе безконечнаго и, погруженный въ конечное созерцаніе конечнаго міра, не нашелъ и не могъ найдти другой опоры для своего мышленія, кромѣ своего Я, отвлеченнаго, призрачнаго, когда оно находится во враждѣ съ действительностію. Канту пришла въ голову странная мысль -- повѣрить способность познаванія, прежде приступленія къ самому познаванію. Эта повѣрка составляетъ содержаніе его "Критики чистаго разума"; но спрашивается, какое-же другое орудіе употребилъ онъ для повѣрки познавательной способности, какъ не эту-же самую познавательную способность? Началомъ всякаго познаванія онъ признаетъ первоначальное тождество Я въ мышленіи. Представленія, данныя въ чувствѣ и созерцаніи, многоразличны по своему содержанію, но по формамъ своимъ, по пространству и времени принадлежать къ чистому чувственному созерцанію чистаго Я; соединеніе этого многоразличнаго въ сознаніи чистаго Я производится также посредствомъ чистыхъ формъ разсудка, посредствомъ категорій; но категоріи эти приложимы только къ явленіямъ, даннымъ въ чувственномъ созерцаніи, и слѣдовательно, разсудокъ можетъ познавать только явленія конечнаго міра, потому-что абсолютное и безусловное, неподлежащія условіямъ пространства и времени недоступны для чувственнаго созерцанія. Прилагая свои категоріи къ безусловному, и рѣшая всѣ вопросы, принадлежащіе къ этой сферѣ по закону необходимости, чистый разсудокъ впадаетъ въ антиноміи, въ противорѣчіе, въ утвержденіе двухъ совершенно противоположныхъ положеній -- итакъ, міръ чистаго разсудка есть міръ конечныхъ явленій, и что познаетъ онъ въ этихъ явленіяхъ? Пространство и время, необходимо условливающія всякое явленіе, принадлежатъ не къ познаваемому предмету и суть ни что иное, какъ чистыя формы чувственнаго созерцанія, формы, принадлежащія къ познающему Я; различія между предметами принадлежатъ также не предметамъ, а суть ни что иное, какъ чистыя формы разсудка: что-жъ остается въ познаваемомъ предметѣ -- отвлеченность, вещь сама-по-себѣ! Фихте, система котораго есть логическое и необходимое продолженіе критической системы Канта, уничтожилъ и этотъ послѣдній призракъ внѣшняго существованія, доказавъ, что вещь, сама-по-себѣ есть также произведеніе, проявленіе чистаго Я, и весь; внѣшній міръ, вся природа была объявлена призракомъ; дѣйствительно только Я, все-же остальное -- призракъ; всякое опредѣленіе, всякое содержаніе должны были уничтожиться предъ этимъ отвлеченнымъ, пустымъ и, по мнѣнію Фихте, абсолютнымъ тождествомъ: Я=Я? Итакъ, результатомъ философіи разсудка, результатомъ субъективныхъ системъ Канта и Фихте, было разрушеніе всякой объективности, всякой дѣйствительности, и погруженіе отвлеченнаго, пустаго Я въ самолюбивое, эгоистическое самосозерцаніе, разрушеніе всякой любви, а слѣдовательно, и всякой жизни и всякой возможности блаженства, потому-что любовь только тамъ, гдѣ два, другъ другу внѣшніе предмета, соединяются въ одно, силою пониманія, не переставая быть различными, а не тамъ, гдѣ одинъ отвлекаетъ отъ другаго и погружается въ самосозерцаніе. Такое самосозерцаніе есть источникъ адскихъ мукъ, нестерпимыхъ страданій, потому-что гдѣ нѣтъ любви, тамъ страданіе. Но Германской народъ слишкомъ силенъ, слишкомъ дѣйствителенъ для того, чтобы сдѣлаться жертвою пустаго призрака; подобная философія есть разрушеніе религіи и искусства, а религіозное и эстетическое чувство были въ немъ слишкомъ глубоки и спасли его отъ этого отвлеченнаго и безграничнаго уровня, который потрясъ и чуть-было не уничтожилъ Франціи кровавыми и неистовыми сценами революціи. Изъ этого страшнаго состоянія безразличной и пустой субъективности было два выхода: или отказаться отъ мышленія и броситься въ другое, еще худшее отвлеченіе -- въ непосредственность своего субъективнаго чувства, или разрѣшить это ужасное противорѣчіе въ области самого мышленія: первое сдѣлалъ Якоби, а второе Шиллеръ. Результатомъ системы Якоби было то, что Гегель называетъ nрекраcнoдушіемъ (Schönseeligkeit) и что-бы можно было также назвать самоосклабленіемъ: это прекрасная, но бѣдная, безсильная душа, погруженная въ созерцаніе своихъ прекрасныхъ и вмѣстѣ безплодныхъ качествъ и говорящая фразы не потому, чтобъ она хотѣла говорить фразы, а потому, что живое слово есть выраженіе живой дѣйствитѣльности, и выраженіе пустоты необходимо должно быть также пусто и мертво. Шиллеръ, какъ ученикъ Канта и Фихте, вышелъ также изъ субъективности, которая явно выразилась въ двухъ прекраснодушныхъ драмахъ его: "Разбойники" и "Коварство и любовь", гдѣ онъ возстаетъ противъ общественнаго порядка. Но богатая субстанція Шиллера вынесли его изъ отвлеченности, изъ этого міра пустыхъ призраковъ, и каждый новый годъ его жизни былъ шагомъ къ примиренію съ дѣйствительностію: въ своемъ сочиненіи объ эстетическомъ воспитаніи, онъ положилъ первое основаніе разумнаго философскаго начала, какъ конкретнаго единства субъекта и объекта. Шеллингъ возвелъ это единство до абсолютнаго начала, и наконецъ система Гегеля вѣнчала это долгое стремленіе ума къ дѣйствительности: