Что дѣйствительно, то разумно
и
Что разумно, то дѣйствительно.
Вотъ основа философіи Гегеля, основа, которая нашла еще много противниковъ между призрачными современниками великаго берлинскаго философа, а особливо возбудили негодованіе въ рядахъ этой смѣшной юной Германіи которая хотѣла передѣлать свое умное отечество по своимъ дѣтскимъ фантазіямъ.
Обратимся теперь къ Франціи и посмотримъ, какимъ образомъ проявилось въ ней это разъединеніе Я съ дѣйствительностью. Французы, исключая Декарта и Малебранша, никогда не возвышались до спекулативнаго мышленія, до умозрѣнія; такъ называемая философія XVlIl вѣка была непосредственнымъ результатомъ эмпирическихъ изслѣдованій; разсужденія Французовъ никогда не выходили изъ конечныхъ категорій разсудка, только съ тою разницею, что Нѣмцы, этотъ по преимуществу умозрительный народъ, возвысились надъ эмпиризмомъ въ отвлеченный элементъ чистаго разсудка, и потому скоро сознали конечность и неспособность его обхватить безусловное, абсолютное, и это сознаніе конечности разсудка было знакомъ возвышенія въ высшій элементъ мышленія, въ разумъ, который разрѣшаетъ въ себѣ противорѣчія. Французы-же никогда не выходили изъ области эмпирическихъ, произвольныхъ разсужденій, и все святое, великое и благородное въ жизни упало подъ ударами слѣпаго мертваго разсудка. Результатомъ французскаго философизма былъ матеріализмъ, торжество неодухотворенной плоти. Во Французскомъ народѣ изчезла послѣдняя искра откровенія. Христіянство, это вѣчное и непроходящее доказательство любви Творца къ творенію, сдѣлалось предметомъ общихъ насмѣшекъ, общаго презрѣнія, и бѣдный разсудокъ человѣка, неспособный проникнуть въ глубокое и святое таинство жизни, отвергнулъ все, что только было ему недоступно; а ему недоступно все истинное и все дѣйствительное.-- Онъ требовалъ ясности, но какой ясности! не той, которая лежитъ въ глубинѣ предмета, нѣтъ! а на поверхности его; онъ вздумалъ объяснить религію -- и религія, недоступная для конечныхъ усилій его, изчезла и унесла съ собою и счастье и спокойствіе Франціи; онъ вздумалъ превратить святилище науки въ общенародное знаніе -- и таинственный смыслъ истиннаго знанія скрылся и остались только однѣ пошлыя, безплодныя, призрачныя разсужденія, и Жанъ Жакъ Руссо объявилъ, что просвѣщенный человѣкъ есть развращенное животное, и во Франціи произошло, и должно было необходимо произойдти, въ практической сферѣ то, что въ Германіи произошло въ теоретической: революція была необходимымъ послѣдствіемъ этого духовнаго развращенія. Гдѣ нѣтъ религіи, тамъ не можетъ быть государства, и революція была отрицаніемъ всякаго государства, всякаго законнаго порядка, и гильотина провела кровавый уровень свой и казнила все, что только хоть нѣсколько возвышалось надъ безсмысленной толпой. Наполеонъ остановилъ революцію и возстановилъ общественный порядокъ, но онъ не могъ излечить главной болѣзни Франціи: онъ не возвратилъ ей религіознаго чувства: а религія есть субстанція, сущность жизни всякаго государства. И этотъ недостатокъ религіи есть главная, внутренняя причина призрачности ея теперешняго состоянія. Я знаю, что не должно произносить рѣшительныхъ сужденій о какомъ-нибудь народѣ; если можно ошибиться осуждая человѣка, то тѣмъ возможнѣе эта ошибка, когда дѣло идетъ о цѣломъ народѣ, котораго субстанція глубже и таинственнѣе, чѣмъ субстанція одного частнаго человѣка; но если мы станемъ судить по фактамъ, то должны будемъ заключить, что у Французскаго народа нѣтъ эстетическаго чувства. Посмотрите на оба момента Французской поэзіи, на классицизмъ и на романтизмъ, и вы увидите, что въ этихъ двухъ противуположностяхъ есть одно общее отсутствіе истинной поэзіи, французскій классицизмъ не есть тотъ греческій классицизмъ, по преимуществу прекрасный, пластическій, спокойный и ясный, какъ вѣрное отраженіе прекраснаго и свѣтлаго міра Грековъ: нѣтъ, это есть бѣдное и жалкое подражаніе древнимъ, это есть перенесеніе живаго и вѣчно-юнаго не въ эстетическую субстанцію цѣлаго народа, а во вкусъ маленькаго, развращеннаго, гнилаго кружка, лишеннаго того чувства безконечнаго, которое составляетъ необходимое условіе всякой поэзіи, и вотъ почему простой міръ Грековъ преобразился во Франціи въ чопорное жеманство, въ пошлую, холодную чувствительность и въ отсутствіе всякой простоты и естественности.-- Революція переворотила Францію, и она перешла изъ одной непросвѣтленной односторонности въ другую противуположную ей и точно также непросвѣтленную односторонность: въ романтизмѣ ея точно такое-же отсутствіе поэзіи, какъ и въ классицизмѣ; классицизмъ былъ гнилымъ проявленіемъ маленькаго исключительнаго кружка, романтизмъ-же есть проявленіе цѣлой непросвѣтленной и неодухотворенной толпы; и вотъ почему новая литература Франціи наполнена кровавыми и соблазнительными сценами, и вотъ почему она также наполнена фразами, съ тою только разницею, что фразы ея классицизма были чопорны и жеманны, а фразы ея романтизма неистовы: гдѣ нѣтъ созерцанія безконечнаго, тамъ необходимо должны быть фразы, а гдѣ нѣтъ живой религіи, тамъ не можетъ быть созерцанія безконечнаго. Французы изъ жеманства впали въ естественность, но не въ одухотворенную, не въ просвѣтленную естественность, а въ отвратительную естественность мяса. И мудрено-ли, что при такомъ отсутствіи религіознаго и эстетическаго чувства, которыя составляютъ живую сущность народа, мудренно-ли, что Франція впала въ такое болѣзненное, въ такое мучительное состояніе? Вся жизнь Франціи есть ни что иное, какъ сознаніе своей пустоты и мучительное стремленіе наполнить ее чѣмъ-бы то ни было, и всѣ средства, употребляемый ею для наполненія себя, призрачны и безплодны, потому-что истинный безконечныя средства лежать въ религіи, въ святомъ откровеніи божіемъ -- въ христіянствѣ -- а они не знаютъ и не хотятъ знать христіянства: имъ нужно новое, по словамъ ихъ безбожнаго патріарха, Вольтера, который говорилъ:
Il nous faut du nouveau n'en fut-il plus au monde.
Находясь внѣ христіанства, они чувствуютъ потребность религіи, и стараются выдумать свою религію, не зная, что религія не отъ рукъ человѣческихъ, а есть откровеніе божіе, и что внѣ христіянства нѣтъ, и не можетъ быть, истинной религіи: вотъ источникъ смѣшнаго сенъ-симонизма и другихъ религіозныхъ сектъ, если ихъ только можно назвать религіозными. Французы бросаются въ философію, заимствуютъ у Англичанъ, у Нѣмцевъ и потому-же самому недостатку безконечной субстанціи превращаютъ философію и всякую истину въ пустыя, безсмысленныя фразы, въ произвольность и анархію мышленія и въ стряпаніе новыхъ идеекъ.-- Новаго, новаго, старое намъ надоѣло: вотъ общій девизъ юной Франціи, и это безпрестанное стремленіе отъ пустаго стараго къ пустому новому, есть источникъ моды, одной постоянной богини Французовъ, и они приносятъ ей въ жертву все, что только есть святаго, истинно великаго въ жизни.-- И много, много еще пройдетъ времени до тѣхъ поръ, пока Франція не сдѣлается тою великою націею, какою она себя воображаетъ.
Но болѣзнь Франціи не ограничилась Франціею; это отсутствіе религіи, эта внутренняя пустота, эта philosophie du bon sens, распространились далеко за границею ея и составили общую болѣзнь XVllI вѣка. Болѣзнь страшная, мучительная, выходъ изъ которой есть сознаніе своей безконечной пустоты, и великій Байронъ былъ поэтическимъ выразителемъ этого сознанія, этого мучительнаго перехода отъ XVIII вѣка къ ХІХ-му, отъ болѣзни къ выздоровленію. Его поэзія есть вопль отчаянія, раздирающій вопль страдающей души, погруженной въ созерцаніе своей пустоты и своего равнодушія ко всему, что есть святаго и прекраснаго въ жизни -- это есть глубокая потребность любви, дѣлающая его неспособнымъ привязаться къ конечнымъ благамъ міра сего, и неспособность возвыситься надъ конечностью и надъ призрачностью ледянаго міра всеумерщвляющаго разсудка.-- И выходъ, единственно для него возможный, есть стоицизмъ, окаменѣніе и насильственное равнодущіе пустаго Я; жалкій, бѣдный выходъ въ сравненіи съ тѣмъ, который намъ предлагаетъ наша божественная религія, въ сравненіи съ выходомъ въ просвѣтлѣніи посредствомъ и силою благодатной любви, изцѣляющей всѣ раны стремящагося и жаждущаго человѣка.
Эта болѣзнь распространилась, кнесчастію, и у насъ; несмотря на благородныя усилія Жуковскаго и нѣкоторыхъ другихъ писателей, познакомить насъ съ германскимъ міромъ, мы почти всѣ воспитаны на французскій манеръ, на французскомъ языкѣ и французскими мыслями. Нападки на французскихъ гувернеровъ будутъ не новостію: какому нибудь портному или сапожнику, выгнанному изъ Франціи голодомъ, потому-что онъ и свое ремесло худо знаетъ, повѣрялось воспитаніе дѣтей.
Мы всѣ учились понемногу,