Посол французский уверял всех, что у нас войны с Франциею не будет; переговоры с Наполеоном продолжались.
Май. 1-е мая гулянье было по обыкновенному, карет было не менее, как в прошлый год, щеголяли лошадьми, каретами и упряжами. Многолюдство удивило по великому числу выехавших из Петербурга военных, которые составляли, как казалось, большую часть гуляющих. Мост также был еще не наведен, то и островных не было. Императрицы обе были на гулянье.
Известия получались частые; от Государя ничего решительного нам не обещали; слухи беспрестанные ходили один другому противоречащие: то мир, то война. Государь объезжал войска и новые крепости; везде все в наилучшем порядке и готовности; лестные надежды наши возрастали. Все письма из армии наполнены желаньями войны и бодрости духа; уверяют, что и солдаты нетерпеливо хотят приблизиться к неприятелю, чтобы отмстить прошедшие неудачи.
Общее желание всех, чтобы шли вперед и предупредили бы Наполеона в Пруссии, но кажется ближние и доверенные советники Государя противного сему мнению; в глубокой своей премудрости решили они вести войну оборонительную и впустить неприятеля в границы наши; те, кои не знают немецкой тактики и судят по здравому разсудку, весьма сим огорчаются, считая это злом наивеличайшим, тем паче, что пограничные наши губернии -- польские и немецкие и что Наполеон может в них получить и продовольствие, и встречать консперанцию; боятся также, что когда он приближится к русским губерниям и объявит крестьян вольными, то может легко сделаться возмущение, но что до этого Фулю, Армфельду и прочим! Здесь кстати дать точное понятие о сих двух приближенных советниках императора русского.
Весь май месяц не знали наверное, мир ли продолжится или будет разрыв; столь же боялись первого, как желали последнего. Цесарцы обнаружили свои намерения, объявили союз свой с французами оборонительный и наступательный; теперь казалось бы никакая политика и никакие основательные причины не должны нам препятствовать и идти на встречу врага нашего и не подвергать опустошению наши пограничные губернии; но, увы, велено сжечь построенные на Немане мосты, по крайней мере войска наши на границе. Государь близко оттуда, наш берег Немана выше противного города и удобно, как сказывают, его защищать; много французов погибнет, не поправши родимой земли нашей.
Июнь. Все еще в спокойствии, но глубокая тишина сия не есть ли предтеча жестокой бури; пишут из Вильны, что занимаются разводами, праздниками и волокитством, от старших до младших, по пословице -- игуменья за чарку, сестры за ковши; молодые офицеры пьют, играют и прочее... вседневные orgiеs (не знаю русского слова сего значения, по чистоте нравов наших, не давно искаженных; не имели мы доселе нужды обогащать такими изречениями язык наш; новые наши сочинители, конечно, оказали оному сию услугу, научились по-русски в старых). Все в бездействии; которое можно почти назвать столбняком, когда подумаешь, что неприятель, самый хитрый, самый счастливый, искуснейший полководец в свете, исполинскими шагами приближается к пределам нашим, 300,000 воинов под его предводительством; уверяют, что войска у нас не менее, но неизвестный, неопытный, не заслуживший доверенности войск Барклай ими начальствует.
Барклай, главнокомандующий, служил в штаб-офицерских чинах с честью, потом командовал егерским полком и наконец бригадою; о разуме его, о свойствах, о благородных чувствах, о возвышении духа никто не слыхивал, а ему вверен жребий России. О, бедное мое отечество, какими трудами, подвигами, невероятным мужеством возводятся тебе на степень величия и славы мужи и жены превосходного ума и редкой доблести; низвергнуть же тебе с оной, посрамить стыдом одного Барклая, когда ему дана власть царская.
Государь сам с ним -- пословица: один ум хорошо, а два лучше; но одна неопытность и одно неискусство гораздо лучше двух. Советники же царские и наперсники не удобны подать не только совета, ниже мысли доброй; о двух уже говорено, скажем о прочих: Аракчеев, злобный и мстительный человек, служил только в Гатчине, учил военному искусству на Марсовом поле и на площадях Исакиевской и Дворцовой и, как уверяют, рассуждает о вещах совсем противно здравому рассудку. Балашев отнюдь не военный, да и не государственный человек. Кочубей был весьма дурной министр внутренних дел, он первый наложил руку на гражданскую часть и начал расстройство и путаницу, которые доведены до совершенства его преемниками. Канцлер Румянцев по своим способностям мог бы управлять департаментом иностранных дел в Сент-Маринской республике, подлый льстец вдобавок, душою предан был всегда Наполеону, ненавидим и презрен всеми до такой степени, что радовались, когда ему сделался удар, от которого рот и глаза покривились, жалели все, что он оправился.
Государь купил у Бенигсена дачу близь Вильны, за 12,000 червонных; нажаловал фрейлин, камер-юнкеров из тамошних; это кажется означает, что мы польские губернии считаем крепкими и верными.
10-го, в Духов день, все военные чины, находящиеся при особе императора, давали бал в Запрете (даче, купленной у Бенигсена); присутствующие на сем празднике писали, что был образчик Петергофского; вечер был прекрасный, собрание многочисленное, хозяева ласковые, гости приветливые, музыка огромная, иллюминация прекрасная. Веселие было ли тут, -- не знаю, да и не думаю, разве у ослепленных и ничего не предвидящих.